Размышления о смерти и самоубийстве неизбежно должны были наполнить меня удивлением.
Я не мог во всем этом разобраться, но сочувствовал герою и плакал о его смерти, хотя и не вполне понимал ее надобность.
Читая, я многое старался применить к себе.
Я казался себе похожим и вместе странно непохожим на тех, о ком читал и кого наблюдал.
Я им сочувствовал и отчасти понимал их, но ум мой был еще не развит; я ни от кого не зависел и ни с кем не был связан, и оплакивать меня было некому, когда меня «Возьмет таинственная чаша».
Я был страшен на вид и гигантского роста.
Что это значило?
Кто я был?
Откуда?
Каково мое назначение?
Эти вопросы я задавал себе непрестанно, но ответа на них не знал.
Попавший ко мне том Плутарха содержал жизнеописания основателей древних республик.
Эта книга оказала на меня совсем иное действие, чем «Страдания молодого Вертера».
Вертер научил меня тосковать и грустить, тогда как Плутарх внушил высокие мысли; он поднял меня над жалкими себялюбивыми заботами, заставив восхищаться героями древности.
Многое из прочитанного было выше моего понимания.
Я имел некоторое представление о царствах, об обширных пространствах, могучих реках и безбрежных морях.
Но я был совершенно незнаком с городами и большими скоплениями людей.
Хижина моих покровителей была единственным местом, где я изучал человеческую природу; а эта книга показала мне новые и более широкие арены действия.
Я прочел о людях, занятых общественными делами; о тех, кто правил себе подобными или убивал их.
Я ощутил в себе горячее стремление к добродетели и отвращение к пороку, насколько я понимая значение этих слов, связанных для меня лишь с радостью или болью.
Это заставило меня восхищаться миролюбивыми законодателями – Нумой, Соловом и Ликургом, скорее чем Ромулом и Теэеем.
Патриархальная жизнь моих покровителей внушила мне прежде всего именно эти понятия; если бы мое знакомство с людьми началось с молодого воина, жаждущего славы и битв, я, вероятно, исполнился бы иных чувств.
«Потерянный Рай» вызвал во мне иное к гораздо более глубокое волнение.
Я принял его, как и другие доставшиеся мне книги, за рассказ об истинном происшествии.
Читая, я ощущал все изумление и ужас, какие способен вызвать образ всемогущего Бога, ведущего войну со своими созданиями.
При этом я часто проводил параллели с собственной судьбой.
Как и у Адама, у меня не было родни; но во всем другом мы были различны.
Он вышел из рук Бога во всем совершенстве, счастливый и хранимый заботами своего творца; он мог беседовать с высшими существами и учиться у них; а я был несчастен, одинок и беспомощен.
Мне стало казаться, что я скорее подобен Сатане; при виде счастья моих покровителей я тоже часто ощущал горькую зависть.
Еще одно обстоятельство укрепило и усилило эти чувства.
Вскоре после того как я поселился в сарае, я обнаружил в карманах одежды, захваченной мною из твоей лаборатории, какие-то записки.
Сперва я не обратил на них внимания; но теперь, когда я мог их прочесть, я внимательно ознакомился с ними.
Это был твой дневник за четыре месяца, предшествовавшие моему появлению на свет.
В нем ты подробно, шаг за шагом описывал свою работу, перемежая эти записи с дневником твоей повседневной жизни.
Ты, конечно, помнишь их, вот они.
Здесь ты запечатлел все, что связано с моим злополучным рождением; здесь подробнейшим образом описана моя уродливая наружность; и притом такими словами, в которых выразилось все твое отвращение и которых мне никогда не забыть.
«Будь проклят день моего рождения! – восклицал я. – Проклятий творец!
Зачем ты создал чудовище, от которого даже ты сам отвернулся с омерзением?
Бог, в своем милосердии, создал человека прекрасным по своему образу и подобию; я же являюсь изуродованным подобием тебя самого, еще более отвратительным из-за этого сходства.
У Сатаны были собратьядемоны; в их глазах он был прекрасен. А я одинок и всем ненавистен».
Так я размышлял в часы одиночества и уныния; но, видя добродетели обитателей хижины, их кротость и благожелательность, я убеждал себя, что они пожалеют меня, когда узнают о моем восхищении ими, и простят мне мое уродство.
Неужели они прогонят от себя существо, умоляющее о жалости и дружбе, как бы уродливо оно ни было?
Я решил не отчаиваться, но как можно лучше подготовиться к встрече с ними, которая решит мою судьбу.
Эту встречу я отложил еще на несколько месяцев; значение, которое я придавал ей, заставляло меня страшиться неудачи.
К тому же каждодневный опыт так развивал мой ум, что мне не хотелось ничего предпринимать, пока время не прибавит мне мудрости.
Между тем в хижине произошли некоторые перемены.
Приезд Сафии принес не только радость, но и достаток.
Феликс и Агата уделяли теперь больше времени забавам и беседе, а в трудах им помогали работники.
Это было не богатство, но довольство; у них царил безмятежный покой; а во мне с каждым днем росло смятение.
Познание лишь яснее показало мне, что я – отверженный.