Правда, я лелеял надежду; но стоило мне увидеть свое отражение в воде или свою тень при лунном свете, как надежда исчезала, подобно зыбкому отражению и неверной тени.
Я пытался побороть страх и укрепить свой дух для предстоявшего мне через несколько месяцев испытания. Иногда, не сдерживая свои мечты разумом, я позволял им уноситься в сады рая и осмеливался рисовать в своем воображении прекрасные и нежные создания, которые сочувствуют мне и ободряют меня; на их ангельских лицах сияют для меня улыбки утешения.
Но это были лишь мечты; у меня не было Евы, которая делила бы мои мысли и развеивала мою печаль; я был один.
Я вспоминал мольбу Адама к своему создателю.
А где же был мой создатель?
Он покинул меня, я, ожесточись сердцем, я проклинал его.
Так прошла осень.
С удивлением и грустью я увидел, как опали листья и все вновь стало голо и мрачно, как было тогда, когда я впервые увидел лес и свет луны.
Стужа меня не пугала. Я был лучше приспособлен для нее, чем для жары.
Но меня радовали цветы, птицы и весь веселый наряд лета; когда я лишился этого, меня еще больше потянуло к жителям хижины.
Их счастье не убавилось с уходом лета.
Они любили друг друга, и радости, которые они друг другу дарили, не зависели от происходивших в природе перемен.
Чем больше я наблюдал их, тем больше мне хотелось просить у них защиты и ласки; я жаждал, чтобы они узнали меня и полюбили; увидеть их ласковые взгляды, обращенные на меня, было пределом моих мечтаний.
Я не решился подумать, что они могут отвратить их от меня с презрением и брезгливостью.
Ни одного нищего они не прогоняли от своих дверей.
Правда, я собирался просить о большем, чем приют или кусок хлеба, я искал сочувствия и расположения; но неужели я был совершенно недостоин их?
Наступила зима; с тех пор как я пробудился к жизни, природа совершила полный круговорот.
Теперь все помыслы мои были обращены на то, как показаться обитателям хижины.
Я перебрал множество планов, но в конце концов решил войти в хижину, когда слепой старец будет там один.
Я был достаточно сообразителен, чтобы понять, что все видевшие меня до тех пор более всего пугались моего внешнего уродства.
Голос мой был груб, но не страшен. Поэтому я полагал, что если я завоюю расположение старого Де Лэси в отсутствие его детей, то и мои молодые покровители, быть может, согласятся меня терпеть.
Однажды, когда солнце ярко освещало багровую листву, устилавшую землю, и еще радовало взор, хотя уже не Грело, Сафия, Агата и Феликс отправились в дальнюю прогулку, а старик пожелал остаться дома.
Когда его дети ушли, он взял свою гитару и сыграл несколько печальных и нежных мелодий, самых печальных и нежных из всех, что я слышал.
Сперва лицо его светилось удовольствием, но скоро сделалось задумчивым и печальным; отложив инструмент, он погрузился в раздумье.
Сердце мое сильно билось; пришел час испытания, который осуществит мои надежды или подтвердит опасения.
Слуги ушли на ближнюю ярмарку.
Все было тихо в хижине и вокруг нее; это был отличный случай; и все же, когда я приступил к осуществлению своего плана, силы оставили меня, и я опустился на землю.
Но я тут же поднялся и, призвав на помощь всю твердость, на какую я был способен, отодвинул доски, которыми маскировал вход в свой сарай.
Свежий воздух ободрил меня, и я с новой решимостью приблизился к дверям хижины.
Я постучал. – Кто там? – откликнулся старик. – Войдите.
Я вошел. – Прошу простить мое вторжение, – сказал я. – Я – путник и нуждаюсь в отдыхе. Я буду очень благодарен, если вы позволите мне немного посидеть у огня.
– Входите, – сказал Де Лэси, – и я постараюсь чем-нибудь вам помочь. Вот только жаль, моих детей нет дома, а я слеп и, боюсь, не сумею вас накормить.
– Не утруждайте себя, мой добрый хозяин, еда у меня есть; мне нужно лишь обогреться и отдохнуть.
Я сел, и наступило молчание.
Я знал, что каждая минута дорога, и все же не решался начать разговор; но тут старик сам обратился ко мне: – Судя по вашей речи, путник, вы мой земляк – ведь вы тоже француз, не правда ли?
– Нет, но я вырос во французской семье и знаю один лишь этот язык.
Сейчас я пришел просить убежища у друзей, которых я искренне люблю и надеюсь к себе расположить.
– А они немцы?
– Нет, они французы.
Но позвольте сказать о другом.
Я существо одинокое и несчастное, на всем свете у меня нет ни родственников, ни друга.
Добрые люди, к которым я иду, никогда меня не видели и мало обо мне знают.
Мне страшно; если я и здесь потерплю неудачу, то уж навсегда буду отщепенцем.
– Не отчаивайтесь.
Одиночество действительно несчастье. Но сердца людей, когда у них нет прямого эгоистического расчета, полны братской любви и милосердия.
Надейтесь; если это добрые люди, отчаиваться не следует.
– Они добры, нет никого добрее их; но, к несчастью, они предубеждены против меня.
У меня кроткий нрав, я никому еще не причинил зла и даже старался девать добро; но они ослеплены роковым предубеждением и вместо любящего друга видят только отвратительного урода.
– Это печально, но если вас действительно не в чем упрекнуть, неужели нельзя рассеять их заблуждение?
– Я попытаюсь это сделать; поэтому-то меня и томит страх.