О Земля!
Как часто я проклинал свое существование!
Все добрые чувства исчезли во мне, и я был полон злобы и горечи.
Чем больше я приближался к твоим родным местам, тем сильнее разгоралась в моем сердце мстительная злоба.
Падал снег; водоемы замерзли, но я не отдыхая.
Некоторые случайности время от времени помогали мне, и у меня была карта страны; но все же я часто далеко отклонялся от своего пути.
Мои страдания не давали мне передышки; не было события, которое не питало бы мою ярость и отчаяние. Но то, что случилось со мной, когда я очутился а пределах Швейцарии и солнце снова стало излучать тепло, а земля покрываться зеленью, особенно ожесточило меня.
Обычно я отдыхал в течение дня в отправлялся в путь, только когда ночь надежно скрывала меня от людей.
Но однажды утром, убедившись, что мой путь проходит через густой лес, я осмелился продолжить свое путешествие после восхода солнца; наступивший день, один из первых дней весны, подбодрил даже меня – так ярко светило солнце и так ароматен был воздух.
Я ощутил, что во мне оживают нежные и радостные чувства, которые казались давно умершими.
Пораженный новизной этих ощущений, я отдался им и, забыв о своем одиночестве и уродстве, отважился быть счастливым.
По моим щекам снова потекли тихие слезы; я даже благодарно возвел влажные глаза к благословенному солнцу, дарившему меня таков радостью.
Я долго кружил по лесным тропинкам, пока не добрался до опушки, где протекала глубокая и быстрая речка, над которой деревья склоняла свои ветви, ожившие с весною.
Здесь я остановился, как вдруг услышал голоса, заставившие меня укрыться в тень кипариса.
Едва я успел спрятаться, как к моему укрытию подбежала молодая девушка, громко смеясь, словно она, играючи, от кого-то спасалась.
Она побежала дальше по обрывистому берегу, но вдруг поскользнулась и упала в быстрый поток.
Я выскочил из своего укрытия; напрягая все силы в борьбе с течением, я спас ее и вытащил на берег.
Она лежала без чувств. Я употребил все, что было в моих силах, чтобы ее оживить; но тут меня застиг крестьянин, вероятно, тот самый, от которого она в шутку убегала.
Увидев меня, он бросился ко мне и, вырвав девушку из моих рук, поспешно направился в глубь леса.
Я быстро последовал за ними, едва отдавая себе отчет, зачем я это делаю. Но когда он увидел, что я нагоняю его, он прицелился в меня из ружья и выстрелил.
Я упал, а мой обидчик с еще большей поспешностью скрылся в лесу.
Вот какую награду я получил за свою доброту!
Я спас человеческую жизнь, а за что корчился теперь от ужасной боли; выстрел разорвал мышцу и раздробил кость.
Добрые чувства, которые я испытывал лишь за несколько мгновений да этого, исчезли, и я в бешенстве скрежетал зубами.
Обезумев от боли, я дал обет вечной ненависти и мщения всему человечеству.
Но страдания, причиненные раной, истощили меня; пульс мой остановился, и я потерял сознание.
В течение нескольких недель я влачил жалкое существование в лесах, пытаясь залечить полученную рану.
Пуля попала мне в плечо, и я не знал, застряла ли она там или прошла насквозь; во всяком случае, у меня не было никакой возможности ее извлечь.
Мои страдания усугублялись гнетущим сознанием несправедливости, мыслью о неблагодарности тех, кто их причинил.
Я ежедневно клялся в мщении – смертельном мщении, которое одно могло вознаградить меня за все муки и оскорбления.
Через несколько недель рана зажила, и я продолжал свой путь.
Яркое солнце и нежные дуновения весны не могли больше облегчить трудности, которые я испытывал. Радость обернулась насмешкой, оскорбившей мою неутешную душу и заставившей меня еще мучительнее почувствовать, что я не создан для счастья.
Однако мой трудный путь уже подходил к концу. Через два месяца я достиг окрестностей Женевы.
Когда я прибыл, уже вечерело, и я решил заночевать в поле, чтобы обдумать, с какими словами обратиться к тебе.
Я был подавлен усталостью и голодом и чувствовал себя слишком несчастным, чтобы наслаждаться свежестью легкого вечернего ветерка или зрелищем солнца, садившегося за громадные вершины Юры.
Я забылся легким сном, который позволил мне отдохнуть от мучительных дум; но он был вскоре нарушен появлением прелестного ребенка, вбежавшего в мое укрытие со всей резвостью своего возраста.
При взгляде на него меня осенила мысль, что это маленькое создание еще не предубеждено против меня и прожило слишком короткую жизнь, чтобы проникнуться отвращением к уродству.
Если бы мне удалось схватить его и сделать своим товарищем и другом, я не был бы так одинок на этой населенной земле.
Вот почему я поймал мальчика, когда он пробегал мимо меня, и привлек к себе.
Но он при виде меня закрыл глаза руками и издал пронзительный крик. Я с силой отвел его руки в стороны и сказал: – Мальчик, зачем ты кричишь?
Я тебя не обижу, слушай меня.
Он отчаянно забился. – Пусти меня, – кричал он. – Урод!
Мерзкий урод!
Ты хочешь меня съесть и разорвать на кусочки.
Ты – людоед.
Пусти меня, а то я скажу папе.
– Мальчик, ты никогда больше не увидишь своего папу; ты должен пойти со мной.
– Отвратительное чудовище!
Пусти меня.
Мой папа – судья. Его зовут Франкенштейн. Он тебя накажет.