Рассказ его занял весь день; когда он удалился, солнце уже садилось.
Я знал, что мне нужно не медля спускаться в долину, так как вскоре все погрузится в темноту; но на сердце у меня было тяжело, и это замедляло мой шаг.
Поглощенный мыслями о событиях прошедшего дня, я с трудом пробирался по узким горным тропинкам, то и дело рискуя оступиться.
Была уже глубокая ночь, когда я подошел к месту привала, лежащему на полпути, и присел около источника.
По временам в просветы между облаков светили звезды. Передо мной поднимались высокие сосны; кое-где они лежали поваленные. То была суровая картина, возбудившая во мне странные думы.
Я горько заплакал. В отчаянии сжимая руки, я воскликнул:
«О звезды, тучи и ветры! Вы насмехаетесь надо мной. Если вам действительно жаль меня, лишите меня чувств и памяти, превратите в ничто; если же вы этого не можете, исчезните и оставьте меня во тьме».
Это были бессвязные и мрачные думы. Не могу описать, как угнетало меня мерцание звезд, как я прислушивался к каждому порыву ветра, словно то был зловещий сирокко, грозивший мне гибелью.
Уже рассвело, когда я пришел в деревню Шамуни; сразу же, не отдохнув, я направился в Женеву.
Я не мог разобраться в обуревавших меня чувствах. На меня навалилась тяжесть, огромная, как гора; она притупляла даже мои страдания.
В таком состоянии я вернулся домой и предстал перед родными.
Мой изможденный вид возбудил сильную тревогу. Но я не отвечал ни на один вопрос и едва был в состоянии говорить.
Я сознавал, что на мне тяготеет проклятие и я не имею права на сочувствие; мне казалось, что я никогда уже не буду наслаждаться общением с близкими.
Однако и теперь любил их самозабвенно. Ради их спасения я решил посвятить себя ненавистной мне работе.
Все другие стороны жизни отступили, точно сон, перед перспективой этой работы. Только одна эта мысль и представлялась мне ясно.
Глава XVIII
Шли день за днем, неделя за неделей после моего возвращения в Женеву, а я все не мог набраться мужества и приступить к работе.
Я страшился мести демона, обманутого в своих надеждах, но все еще не мог преодолеть отвращение к навязанному мне делу.
Мне стало ясно, что я не могу создать женщину, не посвятив снова несколько месяцев тщательным исследованиям и изысканиям.
Я слышал о некоторых открытиях, сделанных одним английским ученым; сведения о них могли иметь важное значение для успеха моей работы, и я иногда подумывал отпроситься у отца и посетить Англию в этих целях. Но я цеплялся за каждый предлог отложить разговор и уклонялся от первого шага, тем более что срочность дела начала казаться мне все более сомнительной.
Во мне произошла перемена; мое здоровье, прежде подорванное, теперь окрепло; соответственно поднималось и мое настроение, когда оно не омрачалось мыслью о злополучном обещании.
Отец мой с радостью наблюдал эту перемену и думал об одном: как бы найти наилучший способ развеять без остатка мою печаль, которая иногда возвращалась и затмевала восходившее солнце.
В такие минуты я искал полного одиночества.
Целые дни я проводил один в маленькой лодке на озере, молчаливый и безучастный, следя за облаками и прислушиваясь к плеску волн.
Но свежий воздух и яркое солнце почти всегда восстанавливали в какой-то степени мой душевный покой. По возвращении я отвечал на приветствия своих близких более весело и не так натянуто.
Однажды, после возвращения с такой прогулки, отец, отозвав меня в сторону, обратился ко мне со следующими словами:
– Я с радостью замечаю, милый сын, что ты вернулся к прежним любимым развлечениям и, как мне кажется, приходишь в себя.
И, однако, ты все еще несчастен и все еще избегаешь нашего общества.
Некоторое время я терялся в догадках о причине этого; но вчера меня осенила одна мысль, и, если она верна, я умоляю тебя открыться мне.
Умолчание в таком деле не только бесполезно, но может навлечь на всех нас еще большие несчастья.
От такого вступления я задрожал всем телом, а отец продолжал:
– Сознаюсь, я всегда смотрел на твой брак с нашей милой Элизабет как на довершение нашего семейного благополучия и опору для меня в старости.
Вы привязаны друг к другу с раннего детства; вы вместе учились и, по своим склонностям в вкусам, вполне друг к другу подходите.
Но людская опытность слепа, и то, что я считал наилучшим путем к счастью, может целиком его разрушить.
Быть может, ты относишься к ней, как к сестре, не имея ни малейшего желания сделать ее своей женой.
Более того, возможно, что ты встретил другую девушку и полюбил ее; считая себя связанным словом чести с Элизабет, ты борешься со своим чувством, в это, по-видимому, причиняет тебе страдания.
– Дорогой отец, успокойтесь.
Я люблю свою кузину нежно в искренне.
Я никогда не встречал женщины, которая так же, как Элизабет, возбуждала бы во мне самое горячее восхищение в любовь.
Мои надежды на будущее и все мои планы связаны с нашим предстоящим союзом.
– Твои слова, милый Виктор, доставляют мне радость, какую я давно не испытывал.
Если таковы твои чувства, то мы, несомненно, будем счастливы, как бы ни печалили нас недавние события.
Но именно этот мрак, который окутал твою душу, я хотел бы рассеять.
А что, если не откладывать дальше вашей свадьбы?
На нас обрушились несчастья; недавние события вывели нас из спокойствия, подобающего мне по моим летам и недугам.
Ты моложе; но я не считаю, чтобы при твоем достатке ранний брак мог помешать выполнению любых намерений отличиться и послужить людям.
Не подумай, однако, что я собираюсь навязывать тебе счастье и что отсрочка вызовет у меня беспокойство.
Не ищи в моих словах какой-либо задней мысли я, умоляю тебя, отвечай мне доверчиво и искренне!
Я молча выслушал отца и в течение некоторого времени не мог отвечать.
Множество мыслей пронеслось в моей голове. Я старался прийти к какому-либо решению.