Мы остановились на день в Мангенме, а на пятый день после отплытия из Страсбурга прибыли в Майнц.
Ниже Майнца берега Рейна становятся все более живописными.
Течение реки убыстряется, она извивается между невысокими, но крутыми, красиво очерченными холмами.
Мы видели многочисленные развалины замков, стоящие на краю высоких и неприступных обрывов, окруженные темным лесом.
В этой части Рейна ландшафты необычайно разнообразны.
То перед вами крутой холм или разрушенный замок, нависший над пропастью, на дне которой мчатся темные воды Рейна; а то вдруг, в излучине реки на мысу, возникают цветущие виноградники с зелеными пологими склонами и людные города.
Наше путешествие пришлось на время сбора винограда; скользя по воде, мы слушали песни виноградарей.
Даже я, подавленный тоской, обуреваемый мрачным предчувствием, слушал их с удовольствием, Я лежал на дне лодки и, глядя в безоблачное синее небо, словно впитывал в себя покой, который так долго был мне неведом.
Если даже мною овладевали такие чувства, кто сможет описать чувства Анри?
Он словно очутился в стране чудес и упивался счастьем, какое редко дается человеку.
«Я видел, – говорил он, – самые прекрасные пейзажи моей родины, я посетил озера Люцерн и Ури, где снежные горы почти отвесно спускаются к воде, бросая на нее темные, непроницаемые тени, которые придавали бы озеру очень мрачный вид, если бы не веселые зеленые островки, радующие взор; я видел эти озера в бурю, когда ветер вздымал и кружил водяные вихри, так что можно было представить себе настоящий смерч на просторах океана; я видел, как волны яростно бросались к подножью горы, где снежный обвал однажды застиг священника и его наложницу, – говорят, что их предсмертные крики до сих пор слышны в завывании ночного ветра; я видел горы Ля Вале и Пэи де Во. И все же здешний край, Виктор, нравится мне больше, чем все наши чудеса.
Швейцарские горы более величественны и необычны; но берега этой божественной реки таят в себе некое очарование и несравнимы для меня ни с чем, виденным прежде.
Взгляни на замок, который повис вон там, над обрывом, или на тот, на острове, почти скрытый в листве деревьев; а вот виноградари, возвращающиеся со своих виноградников; а вот деревня, прячущаяся в складках горы.
О, конечно, дух-хранитель этих мест обладает душой, более созвучной человеку, чем духи, громоздящие ледники или обитающие на неприступных горных вершинах нашей родины».
Клерваль!
Любимый друг!
Я и сейчас с восторгом повторяю твои слова и возношу тебе хвалу, которую ты так заслужил.
Это был человек, словно созданный самой поэзией природы.
Его бурная, восторженная фантазия сдерживалась чувствительностью его сердца.
Он был способен горячо любить; в дружбе он проявлял ту преданность, которая, если верить житейской мудрости, существует лишь в нашем воображении.
Но человеческие привязанности не могли всецело заполнить его пылкую душу.
Природу, которой другие только любуются, он любил страстно.
…Грохот водопада Был музыкой ему. Крутой утес, Вершины хор, густой и темный лес, Их контуры в краски вызывали В нем истинную, пылкую любовь. Он не нуждался в доводах рассудка, Чтоб их любить. Что радовало взор, То трогало и душу…
Где же он теперь?
Неужели этот прекрасный, благородный человек исчез без следа?
Неужели этот высокий ум, это богатство мыслей, это причудливое и неистощимое воображение, творившее целые миры, которые зависели от жизни своего создателя, – неужели все это погибло?
Неужели он теперь живет лишь в моей памяти?
Нет, это не так! Твое тело, столь совершенное и сиявшее красотой, стало прахом; но дух твой еще является утешать твоего несчастного друга.
Простите мне эти скорбные излияния. Мои слова – всего лишь слабая дань беспримерным достоинствам Анри, но они успокаивают мое сервис, утоляют боль, которую вызывает память о нем.
Теперь я продолжу свой рассказ.
За Кельном мы спустились на равнины Голландии. Остаток нашего пути мы решили проделать по суше, так как ветер был противным, а течение слишком слабым, чтобы помочь нам.
В этом месте наше путешествие стало менее интересным с точки зрения красот природы, но уже через несколько дней мы прибыли в Роттердам, откуда продолжали путь морем в Англию.
В одно ясное утро, в конце декабря, я впервые увидел белые скалы Британии.
Берега Темзы представляли совершенно новый для вас пейзаж: они были плоскими, но плодородными; почти каждый город был отмечен каким-либо преданием.
Мы увидели форт Тильбюри и вспомнили испанскую Армаду; потом Грэйвсенд, Вулвич и Гринвич – места, о которых я слышал еще на родине.
Наконец нашим взорам открылись бесчисленные шпили Лондона, возвышающийся над всем купол св. Павла и знаменитый в английской истории Тауэр.
Глава XIX
Нашим пунктом назначения был Лондон: мы решили провести в этом удивительном и прославленном городе несколько месяцев.
Клерваль хотел познакомиться со знаменитостями того времени, но для меня это было второстепенным. Я был больше всего озабочен получением сведений, необходимых для выполнения моего обещания, и поспешил пустить в ход захваченные с собой рекомендательные письма, адресованные самым выдающимся естествоиспытателям.
Если бы это путешествие было предпринято в счастливые дни моего учения, оно доставило бы мне невыразимую радость.
Но на мне лежало проклятие; и я посещал этих людей только, чтобы получить сведения о предмете, имевшем для меня роковой интерес.
Общество меня тяготило; оставшись один, я мог занять свое внимание картинами природы; голос Анри успокаивал меня, и я обманывал себя краткой иллюзией покоя.
Но чужие лица, озабоченные, равнодушные или довольные, снова вызывали во мне отчаяние.
Я чувствовал, что между мною и другими людьми воздвигался непреодолимый барьер. Эта стена была скреплена кровью Уильяма в Жюстины; воспоминания о событиях, связанных с этими именами, были мне тяжкой мукой.
В Клервале я видел отражение моего прежнего я. Он был любознателен и нетерпеливо жаждал опыта и знаний.
Различные обычаи, которые он наблюдал, он находил и занимательными и поучительными.
Кроме того, он преследовал цель, которую давно себе наметил.
Он решил посетить Индию, уверенный, что со своим знанием ее различных языков и ее жизни он сможет немало способствовать прогрессу европейской колонизации в торговли.
Только в Англии он мог ускорить выполнение своего плана.
Он был постоянно занят; единственно, что его огорчало, были моя грусть и подавленность.