В эту ночь он решил завершить свои преступления моей смертью.
Пусть будет так: в эту ночь произойдет смертельная схватка, и, если он окажется победителем, я обрету покой, и его власти надо мною придет конец.
Если же он будет побежден, я буду свободен.
Увы!
Что за свобода!
Такая же свобода, как у крестьянина, на глазах которого вырезана вся семья, сгорел дом, земля лежит опустошенная, а сам он – бездомный, нищий изгнанник, одинокий, но свободный.
Такой будет и моя свобода; правда, в лице моей Элизабет я обрету сокровище, но на другой чаше весов останутся муки совести и сознание вины, которые будут преследовать меня до самой смерти.
Милая, любимая Элизабет!
Я читал и перечитывал ее письмо; нежность проникла в мое сердце и навевала райские грезы любви и радости; но яблоко уже было съедено, и десница ангела отрешала меня от всех надежд.
А я готов был на смерть, чтобы сделать ее счастливой.
Смерть неизбежна, если чудовище выполнит свою угрозу. Но я задавался вопросом, ускорит ли женитьба исполнение моей судьбы.
Моя гибель может свершиться на несколько месяцев раньше; но если мой мучитель заподозрит, что я откладываю свадьбу из-за его угрозы, он безусловно найдет другие и, быть может, более страшные способы мести.
Он поклялся быть со мной в брачную ночь; но он не считает, что эта угроза обязывает его соблюдать мир до наступления этой ночи. Чтобы показать мне, что он еще не насытился кровью, он убил Клерваля сразу после своей угрозы.
Я решил поэтому, что если мой немедленный союз с кузиной принесет счастье ей или моему отцу, то я не имею права отсрочить его ни на один час, каковы бы ни были умыслы моего врага против моей жизни.
В таком состоянии духа я написал Элизабет.
Письмо мое было спокойно и нежно.
«Боюсь, моя любимая девочка, – писал я, – что вам осталось мало счастья на свете; но все, чему я могу радоваться, сосредоточено в тебе.
Отбрось же пустые страхи; тебе одной посвящаю я свою жизнь и свои стремления к счастью.
У меня есть тайна, Элизабет, страшная тайна. Когда я ее открою тебе, твоя кровь застынет от ужаса, и тогда, уже не поражаясь моей мрачности, ты станешь удивляться тому, что я еще жив после всего, что выстрадал.
Я поверю тебе эту страшную тайну на следующий день после нашей свадьбы, милая кузина, ибо между нами должно существовать полное доверие.
Но до этого дня умоляю тебя не напоминать о ней.
Об этом я прошу со всей серьезностью и знаю, что ты согласишься».
Через неделю после получения письмо от Элизабет мы возвратились в Женеву.
Милая девушка встретила меня с самой нежной лаской, но на ее глаза навернулись слезы, когда она увидела мое исхудалое лицо и лихорадочный румянец.
Я в ней также заметил перемену.
Она похудела и утратила восхитительную живость, которая очаровывала меня прежде; но ее кротость и нежные, сочувственные взгляды делали ее более подходящей подругой для отверженного и несчастного человека, каким был я.
Спокойствие мое оказалось недолгим.
Воспоминания сводили меня с ума. Когда я думал о прошедших событиях, мною овладевало настоящее безумие; иногда меня охватывала ярость, и я пылал гневом; иногда погружался в глубокое уныние.
Я ни с кем не говорил, ни на кого не глядел и сидел неподвижно, отупев от множества свалившихся на меня несчастий.
Одна только Элизабет умела вывести меня из этого состояния; ее нежный голос успокаивал меня, когда я бывал возбужден, и пробуждал человеческие чувства, когда я впадал в оцепенение.
Она плакала вместе со мной и надо мной.
Когда рассудок возвращался ко мне, она увещевала меня и старалась внушить мне смирение перед судьбой.
О! хорошо смиряться несчастливцу, но для преступника нет покоя.
Муки совести отравляют наслаждение, которое можно иногда найти в самой чрезмерности горя.
Вскоре после моего приезда отец заговорил о моей предстоящей женитьбе на Элизабет.
Я молчал.
– Может быть, у тебя есть другая привязанность?
– Никакой в целом свете.
Я люблю Элизабет и радостно жду нашей свадьбы.
Пусть же будет назначен день. В этот день я посвящу себя, живой или мертвый, счастью моей кузины.
– Дорогой Виктор, не говори так.
Мы пережили тяжелые несчастья; но надо крепче дердаться за то, что нам осталось, и перенести нашу любовь с тех, кого мы потеряли, на тех, кто еще жив.
Наш круг будет узок, но крепко связан узами любви и общего горя.
А когда время смягчит твое отчаяние, родятся новые милые создания, предметы нашей любви и забот, взамен тех, кого нас так жестоко лишили.
Так поучал меня отец.
А мне все вспоминалась угроза демона. Не следует удивляться, что, при его всемогуществе в кровавых делах я считал его почти непобедимым, и когда он произнес слова:
«Я буду с тобой в твою брачную ночь», – я примирился с угрожавшей мне опасностью как неотвратимой.
Однако смерть не страшила меня по сравнению с утратой Элизабет. Поэтому я с удовлетворением и даже радостью согласился с отцом и сказал, что, если моя кузина не возражает, можно праздновать свадьбу через десять дней; тогда-то и решится моя судьба, думал я.
Великий Боже!
Если бы я на один миг подумал, какой адский умысел вынашивал мой злобный противник, я лучше навсегда исчез бы из родной страны и скитался по свету одиноким изгнанником, чем согласился на этот злополучный брак.