Это состояние длилось всего лишь миг; вопль повторился, и я бросился в комнату…
Великий Боже!
Отчего я не умер тогда!
Зачем я здесь и рассказываю о гибели моих надежд и самого чистого на свете создания!
Она лежала поперек кровати, безжизненная и неподвижная; голова ее свисала вниз, бледные и искаженные черты ее лица были наполовину скрыты волосами.
Куда бы я ни посмотрел, я вижу перед собой бескровные руки и бессильное тело, брошенное убийцей на брачное ложе.
Как мог я после этого остаться жить?
Увы!
Жизнь упряма и цепляется за нас тем сильнее, чем мы больше ее ненавидим.
На минуту я потерял сознание и без чувств упал на пол.
Когда я пришел в себя, меня окружали обитатели гостиницы. На всех лицах был написан неподдельный ужас, но это было лишь слабым отражением чувств, раздиравших меня.
Я вернулся в комнату, где лежало тело Элизабет, моей любимой, моей жены, еще так недавно живой, и такой дорогой, такой достойной любви.
Поза, в которой я застал ее, была изменена; теперь она лежала прямо, голова покоилась на руке, на лицо и шею был накинут платок, можно было подумать, что она спит.
Я бросился к ней и заключил ее в свои объятия. Но прикосновение к безжизненному и холодному телу напомнило мне, что я держал в объятиях уже не Элизабет, которую так нежно любил.
На шее у нее четко виднелся след смертоносных пальцев демона, и дыхание уже не исходило из ее уст.
Склонясь над нею в безмерном отчаянии, я случайно посмотрел вокруг.
Окна комнаты были раньше затемнены, а теперь я со страхом увидел, что комната освещена бледно-желтым светом луны.
Ставни были раскрыты; с неописуемым чувством ужаса и увидел в открытом окне ненавистную и страшную фигуру.
Лицо чудовища было искажено усмешкой; казалось, он глумился надо мной, своим дьявольским пальцем указывая на труп моей жены.
Я ринулся к окну и, выхватив из-за пазухи пистолет, выстрелил; но он успел уклониться, подпрыгнул и, устремившись вперед с быстротою молнии, бросился в озеро.
На звук выстрела в комнате собралась толпа.
И показал направление, в котором он исчез, и мы отправились в погоню на шлюпках; мы бросали сети, но все было напрасно.
После нескольких часов поисков мы вернулись, потеряв всякую надежду; многие из моих спутников полагали, что все это – плод моего воображения, Выйдя на берег, они продолжили поиски в окрестностях, разделившись на группы, которые в различных направлениях стали обшаривать леса и виноградники.
Я попытался сопровождать их и отошел на короткое расстояние от дома; но голова моя кружилась, я передвигался словно пьяный и наконец впал в крайнее изнеможение; глаза мои подернулись пеленой, кожу сушил лихорадочный жар.
В этом состоянии меня унесли обратно в дом и положили на кровать. Я едва сознавал, что случилось; взор мой блуждал по комнате, словно ища то, что я потерял.
Прошло некоторое время; я поднялся и инстинктивно добрался до комнаты, где лежало тело моей любимой.
Кругом стояли плачущие женщины; я прильнул к телу и присоединил к их слезам свои горестные слезы. Все это время мне не приходила ни одна ясная мысль; мысли перескакивали с предмета на предмет, смутно отражая мои несчастья и их причину.
Я тонул в каком-то море ужасов.
Смерть Уильяма, казнь Жюстины, убийство Клерваля и, наконец, моей жены; даже в этот момент я не был уверен, что моим последним оставшимся в живых близким не грозит опасность от злобного дьявола; возможно, отец мой в эту самую минуту корчится в его мертвой хватке, а Эрнест лежит мертвый у его ног.
Эта мысль заставила меня задрожать и побудила к действию.
Я вскочил на ноги и решил как можно скорее вернуться в Женеву.
Лошадей нельзя было достать, и я вынужден был возвращаться по озеру, но дул противный ветер и потоками лил дождь.
Однако утро едва еще брезжило, и к ночи я мог надеяться доехать.
Я нанял гребцов а сам взялся за весла, ибо физическая работа всегда облегчала мои душевные муки.
Но сейчас избыток горя и крайнее волнение делали меня неспособным ни на какое усилие.
Я отбросил весло; охватив голову руками, я дал волю мрачным мыслям, теснившимся в голове.
Стоило мне оглянуться кругом, и я видел картины, знакомые мне в более счастливое время; всего лишь накануне я любовался ими в обществе той, что стала теперь только тенью и воспоминанием.
Слезы лились из моих глаз.
Дождь на некоторое время перестал, и я увидел рыб, которые резвились в воде, как и тогда, раньше; тогда на них глядела Элизабет.
Ничто не вызывает у нас столь мучительных страданий, как резкая и внезапная перемена.
Сияло ли солнце, или сгущались тучи, ничто уже не могло предстать мне в том же свете, что накануне.
Дьявол отнял у меня всякую надежду на будущее счастье; никогда еще не было создания несчастнее меня; ни один человек не переживал события столь страшного.
Но зачем так подробно останавливаться на эпизодах, последовавших за последним моим несчастьем?
Повесть моя и так полна ужасов. Я достиг их предела, и то, что я расскажу теперь, может только наскучить вам.
Знайте, что мои близкие были вырваны из жизни один за другим. Я остался одиноким.
Но силы мои истощены; и я могу лишь вкратце досказать конец моей страшной повести.
Я прибыл в Женеву.
Я застал отца и Эрнеста еще в живых, но первый поник под тяжестью вестей, которые я принес.
Я вижу его как сейчас, доброго и почтенного старика!
Невидящий взгляд его глаз блуждал в пространстве, ибо он потерял свою лучшую радость – свою Элизабет, значившую для него больше, чем дочь, любимую им безгранично, всей любовью, на какую способен человек на склоне лет, когда у него осталось мало привязанностей, но тем крепче он цепляется за оставшиеся.