Не знаю, как я выжил; не раз я ложился, изможденный, на землю и молил Бога о смерти.
Но жажда мести поддерживала во мне жизнь; я не смел умереть и оставить в живых своего врага.
После отъезда из Женевы первой моей заботой было отыскать след ненавистного демона.
Но у меня еще не было определенного плана; и я долго бродил в окрестностях города, не зная, в какую сторону направиться.
Когда стемнело, я оказался у ворот кладбища, где были похоронены Уильям, Элизабет и отец.
Я вошел туда и приблизился к их могилам.
Все вокруг было тихо, и только шелестела листва, чуть колеблемая ветерком; ночь была темная; и даже для постороннего зрителя здесь было что-то волнующее.
Казалось, призраки умерших витают вокруг, бросая невидимую, но ощутимую тень на того, кто пришел их оплакивать.
Глубокое горе, которое я сперва ощутил, быстро сменилось яростью.
Они были мертвы, а я жил; жил и их убийца; и я должен влачить постылую для меня жизнь ради того, чтобы его уничтожить.
Я преклонил колена в траве, поцеловал землю и произнес дрожащими губами:
«Клянусь священной землей, на которой стою, тенями, витающими вокруг меня, моим глубоким и неутешным горем; клянусь тобою, Ночь, и силами, которые тобой правят, что буду преследовать дьявола, виновника всех несчастий, пока либо он, либо я не погибнем в смертельной схватке.
Ради этого я остаюсь жить; ради этой сладкой мести я буду еще видеть солнце и ступать по зеленой траве, которые иначе навсегда исчезли бы для меня.
Души мертвых! И вы, духи мести! Помогите мне и направьте меня.
Пусть проклятое адское чудовище выпьет до дна чашу страданий; пусть узнает отчаяние, какое испытываю я».
Я начал это заклинание торжественно и тихо, чувствуя, что души дорогих покойников слышат и одобряют меня; но под конец мной завладели фурии мщения и мой голос пресекся от ярости.
В ответ из ночной тишины раздался громкии, дьявольский хохот.
Он долго звучал в моих ушах; горное эхо повторяло его, и казалось, весь ад преследует меня насмешками.
В эту минуту, в приступе отчаяния, я положил бы конец своей несчастной жизни, если бы не мой обет; он был услышан, и мне суждено было жить, чтобы мстить.
Смех затих; и знакомый ненавистный голос, где-то над самым моим ухом, явственно произнес:
«Я доволен; ты решил жить, несчастный!
И я доволен».
Я бросился туда, откуда раздался голос; но демон ускользнул от меня.
Показалась полная луна и осветила уродливую, зловещую фигуру, убегавшую со скоростью, недоступной простому смертному.
Я погнался за ним и преследовал его много месяцев.
Напав на его след, я спустился по Рейну, но напрасно.
Показалось синее Средиземное море; и мне случайно удалось увидеть, как демон спрятался ночью в трюме корабля, уходившего к берегам Черного моря.
Я сел на тот же корабль; но ему какими-то неведомыми путями опять удалось исчезнуть.
Я прошел по его следу через бескрайние равнины России и Азии, хотя он все ускользал от меня.
Бывало, что крестьяне, напуганные видом страшилища, говорили мне, куда он шел; бывало, что и он сам, боясь, чтобы я не умер от отчаяния, если совсем потеряю его след, оставлял какую-нибудь отметину, служившую мне указанием.
Падал свет, и я видел на белой равнине отпечатки его огромных ног.
Вам, только еще вступающему в жизнь и незнакомому с тяготами и страданиями, не понять, что я пережил и переживаю поныне.
Холод, голод и усталость были лишь малой частью того, что мне пришлось вынести. На мне лежало проклятие, и я носил в себе вечный ад; однако был у меня и некий хранительный дух, направлявший мои шаги; когда я более всего роптал, он вызволял меня из трудностей, казавшихся неодолимыми.
Случалось, что мое тело, истощенное голодом, отказывалось служить; и тогда я находил в пустыне трапезу, подкреплявшую мои силы.
То была грубая пища, какую ели местные жители, но я уверен, что ее предлагали мне духи, которых я призывал на помощь.
Часто, когда все вокруг сохло, небо было безоблачно и я томился от жажды, набегало легкое облачко, роняло на меня освежающие капли и исчезало.
Там, где было возможно, я шел по берегу рек; но демон держался вдали от этих путей, ибо они были наиболее населенными.
В других местах люди почти не встречались; и я питался мясом попадавшихся мне зверей.
Я имел при себе деньги и, раздавая их поселянам, заручался их помощью; или приносил убитую мною дичь и, взяв себе лишь небольшую часть, оставлял ее тем, кто давал мне огонь и все нужное для приготовления пищи.
Эта жизнь была мне ненавистна, и я вкушал радость только во сне.
Благословенный сон!
Часто, когда я бывал особенно несчастен, я засыпал, и сновидения приносили мне блаженство.
Эти часы счастья были даром охранявших меня духов, чтобы мне хватило сил на мое паломничество.
Если бы не эти передышки, я не смог бы вынести всех лишений.
В течение дня надежда на ночной отдых поддерживала мои силы; во сне я видел друзей, жену и любимую родину; я вновь глядел в доброе лицо отца, слышал серебристый голос Элизабет, видел Клерваля в расцвете юности и сил.
Часто, измученный трудным переходом, я убеждал себя, что мой день – это сон, а пробуждение наступит ночью в объятиях моих близких.
Какую мучительную нежность я чувствовал к ним!
Как я цеплялся за их милые руки, когда они являлись мне иной раз даже и наяву; как я убеждал себя, что они еще живы!
В эти минуты утихала горевшая во мне жажда мести, и преследование демона представлялось мне скорее велением небес, действием какой-то силы, которой я бессознательно подчинялся, чем собственным моим желанием.
Не знаю, что испытывал тот, кого я преследовал.