Я житель Женевы; мои родные принадлежат к числу самых именитых граждан республики.
Мои предки много лет были советниками и синдиками; отец также с честью отправлял ряд общественных должностей.
Он пользовался уважением всех знавших его за честность и усердие на общественном поприще.
Молодость его была всецело посвящена служению стране; некоторые обстоятельства помешали ему рано жениться, и он лишь на склоне лет стал супругом и отцом.
Обстоятельства его брака столь ярко рисуют его характер, что я должен о них поведать.
Среди его ближайших друзей был один негоциант, который вследствие многочисленных неудач превратился из богатого человека в бедняка.
Этот человек, по фамилии Бофор, обладал гордым и непреклонным нравом и не мог жить в нищете и забвении там, где прежде имел богатство и почет.
Поэтому, честно расплатившись с кредиторами, он переехал со своей дочерью в Люцерн, где жил в бедности и уединении.
Отец мой питал к Бофору самую преданную дружбу и был немало огорчен его отъездом при столь печальных обстоятельствах.
Он горько сожалел о ложной гордости, подсказавшей его другу поступок, столь недостойный их дружбы.
Он тотчас же принялся разыскивать Бофора, надеясь убедить его начать жизнь сначала и воспользоватъся его поддержкой.
Бофор всячески постарался скрыть свое местопребывание, в отцу понадобилось целых десять месяцев, чтобы его отыскать.
Обрадованный, он поспешил к его дому, находившемуся в убогой улочке вблизи Реймса.
Но там он увидел отчаяние и горе.
После крушения Бофору удалось сохранить лишь небольшую сумму денег, достаточную, чтобы кое-как перебиться несколько месяцев; тем временем он надеялся получить работу в каком-нибудь торговом доме.
Таким образом, первые месяцы прошли в бездействии. Горе его усугублялось оттого, что он имел время на размышления, и наконец так овладело им, что на исходе третьего месяца он слег и уже ничего не мог предпринять.
Дочь ухаживала за ним с нежной заботливостью, но в отчаянии видела, что их скудные запасы быстро тают, а других источников не предвиделось.
Однако Каролина Бофор была натурой незаурядной, и мужество не оставило ее в несчастье.
Она стала шить, плести из соломки, и ей удавалось зарабатывать жалкие гроши, едва достаточные для поддержания жизни.
Так прошло несколько месяцев.
Отцу ее становилось все хуже; уход за ним отнимал у нее почти все время; добывать деньги стало труднее; а на десятом месяце отец скончался на ее руках, оставив ее сиротою и нищей.
Последний удар сразил ее; горько рыдая, она упала на колени у гроба Бофора; в эту самую минуту в комнату вошел мой отец.
Он явился к бедной девушке как добрый гений, и она отдалась под его покровительство. Похоронив своего друга, он отвез ее в Женеву, поручив заботам своей родственницы.
Два года спустя Каролина стала его женой.
Между моими родителями была значительная разница в возрасте, но это обстоятельство, казалось, еще прочнее скрепляло их нежный союз.
Отцу моему было свойственно чувство справедливости; он не мыслил себе любви без уважения.
Должно быть, в молодые годы он перестрадал, слишком поздно узнав, что предмет его любви был ее недостоин, и потому особенно ценил душевные качества, проверенные тяжкими испытаниями.
В его чувстве к моей матери было благоговение и признательность, отнюдь не похожие на слепую старческую влюбленность; они были внушены восхищением перед ее достоинствами и желанием хоть немного вознаградить ее за перенесенные бедствия, что придавало удивительное благородство его отношению к ней.
Все в доме подчинялось ее желаниям.
Он берег ее, как садовник бережет редкостный цветок от каждого дуновения ветра, и окружал всем, что могло приносить радость ее нежной душе.
Пережитые беды расстроили ее здоровье и поколебали даже ее душевное равновесие.
За два года, предшествовавшие их браку, отец постепенно сложил с себя все свои общественные обязанности; тотчас после свадьбы они отправились в Италию, где мягкий климат, перемена обстановки и новые впечатления, столь обильные в этой стране чудес, послужили ей укрепляющим средством.
Из Италии они поехали в Германию и Францию.
Я, их первенец, родился в Неаполе и первые годы жизни сопровождал их в их странствиях.
В течение нескольких лет я был их единственным ребенком.
Как ни были они привязаны друг к другу, у них оставался еще неисчерпаемый запас любви, изливавшейся на меня.
Нежные ласки матери, добрый взгляд и улыбки отца – таковы мои первые воспоминания.
Я был их игрушкой и их божком, и еще лучше того – их ребенком, невинным и беспомощным созданием, посланным небесами, чтобы научить добру; они держали мою судьбу в своих руках, могли сделать счастливым или несчастным, смотря по тому, как они выполнят свой долг в отношении меня.
При столь глубоком понимании своих обяэанностей перед существом, которому они дали жизнь, при деятельной доброте, отличавшей их обоих, можно представить себе, что, хотя я в младенчестве ежечасно получал уроки терпения, милосердия и сдержанности, мной руководили так мягко, что все казалось мне удовольствием.
Долгое время я был главным предметом их забот.
Моей матери очень хотелось иметь дочь, но я оставался их единственным отпрыском.
Когда мне было лет пять, мои родители, во время поездки за пределы Италии, провели неделю на берегу озера Комо.
Их доброта часто приводила их в хижины бедняков.
Для моей матери это было больше, чем простым долгом; в память о собственных страданиях и избавлении от них для нее стало потребностью и страстью в свою очередь являться страждущим как ангел-хранитель.
Во время одной из прогулок их внимание привлекла одна особенно убогая хижина в долине, где было множество оборванных детей и все говорило о крайней нищете.
Однажды, когда отец отправился в Милан, мать посетила это жилище, взяв с собой и меня.
Там оказался крестьянин с женой, согбенные трудом и заботами; они делили скудные крохи между пятью голодными детьми.
Одна девочка обратила на себя внимание моей матери; она казалась существом какойто иной породы.
Четверо других были черноглазые, крепкие маленькие оборвыши; а эта девочка была тоненькая и белокурая.
Волосы ее были словно из чистого золота и, несмотря на убогую одежду, венчали ее, как корона.