Я надеялся убедить вас дать мне лодку, чтобы на ней преследовать своего врага.
Но вы держали путь на север.
Вы взяли меня на борт, когда я был до крайности истощен; обессиленный лишениями, я был близок к смерти, а я еще страшусь ее, ибо не выполнил своей задачи.
О, когда же мой добрый ангел приведет меня к чудовищу и я найду желанный покой? Неужели я умру, а тот будет жить?
Если так, поклянитесь мне, Уолтон, что не дадите ему ускользнуть; что вы найдете его и свершите месть за меня.
Но что это? Я осмеливаюсь просить, чтобы другой продолжал мое паломничество и перенес все тяготы, которые достались мне?
Нет, я не столь себялюбив.
И все же, если после моей смерти он вам встретится, если духи мщения приведут его к вам, клянитесь, что он не уйдет живым, – клянитесь, что он не восторжествует над моими бедами, не останется жить и творить новое зло.
Он красноречив и умеет убеждать; некогда его слова имели власть даже надо мной. Но не верьте им.
Он такой же дьявол в душе, как и по внешности; он полон коварства и адской злобы.
Не слушайте его. Повторите про себя имена Уильяма, Жюстины, Клерваля, Элизабет, моего отца и самого несчастного Виктора – и разите его прямо в сердце.
Мой дух будет с вами рядом и направит вашу шпагу.
ПРОДОЛЖЕНИЕ ДНЕВНИКА УОЛТОНА
26 августа, 17..
Ты прочла эту странную и страшную повесть, Маргарет; и я уверен, что кровь стыла у тебя в жилах от ужаса, который ощущаю и я.
Иногда внезапный приступ душевной муки прерывал его рассказ; порой он с трудом, прерывающимся голосом произносил свои полные отчаянии слова.
Его прекрасные глаза то загорались негодованием, то туманились печалью и угасали в беспредельной тоске.
Иногда он овладевал собой и своим голосом и рассказывал самые страшные вещи совершенно спокойным тоном; но порой что-то прорывалось, подобно лаве вулкана, и с лицом, искаженным яростью, он выкрикивая проклятия своему мучителю.
Его рассказ вполне связен и производит правдоподобное впечатление; и все же признаюсь тебе, что письма Феликса и Сафии, которые он мне показал, и само чудовище, мельком увиденное нами с корабля, больше убедили меня в истинности его рассказа, чем самые серьезные его заверения.
Итак, чудовище действительно существует!
Я не могу в этом сомневаться, но не перестаю дивиться.
Иногда я пытался выведать у Франкенштейна подробности создания его детища; но тут он становился непроницаем.
– Вы сошли с ума, мой друг, – говорил он. – Знаете, куда может привести вас ваше праздное любопытство?
Неужели вы тоже хотите создать себе и всему миру дьявольски злобного врага?
Молчите и слушайте повесть о моих бедствиях; не старайтесь накликать их на себя.
Франкенштейн обнаружил, что я записываю его рассказ; он пожелал посмотреть мои записи и во многих местах сделал поправки в добавления; более всего там, где пересказаны его разговоры с его врагом.
«Раз уже вы записываете мою историю, – сказал он, – я не хотел бы, чтобы она дошла до потомков в искаженном виде».
Целую неделю слушал я его повесть, самую странную, какую могло создать человеческое воображение.
Завороженный в рассказом моего гостя, и обаянием его личности, я жадно впивал каждое его слово.
Мне хотелось бы утешить его; но как могу я обещать радости жизни тому, кто безмерно несчастен и лишился всех надежд?
Нет!
Единственную радость, какую он еще способен вкусить, он ощутит, когда его сломленный дух найдет покой в смерти.
Правда, он и сейчас имеет одно утешение, порожденное одиночеством и болезненным бредом: когда он в забытьи видит своих близких и в общении с ними находит облегчение своих страданий или новые силы для мести, ему кажется, что это не плод его воображения, но что они действительно являются к нему из иного мира.
Эта вера придает его грезам серьезность и делает их для меня почти столь же значительными я интересными, как сама правда.
Впрочем, история его жизни и его несчастий не является единственной темой наших бесед.
Он весьма начитан и во всех общих вопросах обнаруживает огромные познания и большую остроту суждений.
Он умеет говорить убедительно и трогательно; нельзя слушать без слез, когда он рассказывает о волнующем событии или хочет вызвать ваше сочувствие.
Как великолепен он, вероятно, был в дни своего расцвета, если даже сейчас, на пороге смерти, он так благороден и величав!..
По-видимому, он сознает свою прежнюю силу и глубину своего падения.
«В молодости, – сказал он однажды, – я чувствовал себя созданным для великих дел.
Я умею глубоко чувствовать, но одновременно наделен трезвым умом, необходимым для больших свершений.
Сознание того, как много мне дано, поддерживало меня, когда другой впал бы в уныние; ибо я считал преступным растрачивать на бесплодную печаль талант, который может служить людям.
Размышляя над тем, что мне удалось свершить – как-никак создать разумное живое существо, – я не мог не сознавать своего превосходства над обычными людьми.
Но эта мысль, окрылявшая меня в начале моего пути, теперь заставляет меня еще ниже опускать голову.
Все мои стремления и надежды кончились крахом; подобно архангелу, возжаждавшему высшей власти, я прикован цепями в вечном аду.
Я был наделен одновременно и живым воображением, и острым, упорным аналитическим умом; сочетание этих качеств позволило мне задумать и осуществить создание человеческого существа.
Я и сейчас не могу без волнения вспомнить, как я мечтал, пока работал.
Я мысленно ступал по облакам, ликовал в сознании своего могущества, весь горел при мысли о благодетельных последствиях моего открытия.
Я с детства любил мечтать о высоком и был полон благородного честолюбия – а теперь, какое страшное падение!
О друг мой, если бы вы знали меня таким, каким я был когда-то, вы не узнали бы меня в моем нынешнем жалком состоянии.