А почему славной?
Не потому, что путь ее обещал быть тихим и безбурным, как в южных морях, а именно потому, что он полон опасностей и страхов; потому что тут на каждом шагу вы должны испытывать свою стойкость и проявлять мужество; потому что здесь вас подстерегают опасности и смерть, а вы должны глядеть им в лицо и побеждать их.
Вот почему это – славное и почетное предприятие.
Вам предстояло завоевать славу благодетелей людского рода, ваши имена повторяли бы с благоговением, как имена смельчаков, ее убоявшихся смерти ряди чести и пользы человечества.
А вы, при первых признаках опасности, при первом же суровом испытании для вашего мужества, отступаете и готовы прослыть за людей, у которых не хватило духу выносить стужу в опасности, – бедняги замерзли и захотели домой, к теплым очагам.
К чему были тогда все сборы, к чему было забираться так далеко и подводить своего капитана? – проще было сразу признать себя трусами.
Вам нужна твердость настоящих мужчин и даже больше того: стойкость и неколебимость утесов.
Этот лед не так прочен, как могут быть ваши сердца, он тает; он не устоит перед вами, если вы так решите.
Не возвращайтесь к вашим близким с клеймом позора.
Возвращайтесь как герои, которые сражались и победили и не привыкли поворачиваться к врагу спиной».
Его голос выразительно подчеркивал все высказываемые им чувства; глаза сверкали мужеством и благородством; не удивительно, что мои люди были взволнованы.
Они переглядывались и ничего не отвечали.
Тогда заговорил я, я велел им разойтись и подумать над сказанным; я обещал, что не поведу их дальше на север, если они этому решительно воспротивятся; но выразил надежду, что вместе с размышлением к ним вернется мужество.
Они разошлись, а я обернулся к моему другу; но он крайне ослабел и казался почти безжизненным.
Чем все это кончится, не знаю; я бы, кажется, охотнее умер, чем вернулся так бесславно, не выполнив своей задачи.
Боюсь, однако, что именно это мне суждено; не побуждаемые жаждой славы и чести, люди ни за что не станут добровольно терпеть наши нынешние лишения.
7 сентября
Жребий брошен; я дал согласие вернуться, если мы не погибнем.
Итак, мои надежды погублены малодушием и нерешительностью; я возвращаюсь разочарованный, ничего не узнав.
Чтобы терпеливо снести подобную несправедливость, надо больше философской мудрости, чем ее имеется у меня.
12 сентября
Все кончено; я возвращаюсь в Англию.
Я потерял надежду прославиться и принести пользу людям, – потерял я и друга.
Но постараюсь подробно рассказать тебе об этих горьких минутах, милая сестра; и раз волны несут меня к Англии и к тебе, я не буду отчаиваться.
Девятого сентября лед пришел в движение; ледяные острова начали раскалываться, и грохот, подобный грому, был слышен издалека.
Нам грозила большая опасность; но так как мы могли лишь пассивно выжидать событий, мое внимание было обращено прежде всего на моего несчастного гостя, которому стало настолько хуже, что он уже не вставал с постели.
Лед позади нас трещал; его с силой гнало к северу; подул западный ветер, и 11-го числа проход на юг полностью освободился ото льда.
Когда матросы увидели это и узнали о предстоящем возвращении на родину, они испустили крик радости; они кричали громко и долго.
Франкенштейн очнулся от забытья и спросил о причине шума.
«Они радуются, – сказал я, – потому что скоро вернутся в Англию». –
«Итак, вы действительно решили вернуться?""Увы, да; я не могу противиться их требованиям.
Не могу вести их, против их воли, в это опасное плавание и вынужден вернуться». –
«Что ж, возвращайтесь; а я не вернусь.
Вы можете отказаться от своей задачи. Моя поручена мне небесами; и я отказываться не смею.
Я слаб, но духи, помогающие мне в моем отмщении, придадут мне достаточно сил».
С этими словами он попытался подняться с постели, но это было ему не по силам; он опрокинулся навзничь и потерял сознание.
Прошло много времени, прежде чем он очнулся; и мне не раз казалось, что жизнь уже отлетела от него.
Наконец он открыл глаза; он дышал с трудом и не мог говорить.
Врач дал ему успокоительное питье и велел его не тревожить.
Мне он при этом сообщил, что часы моего друга сочтены.
Итак, приговор был произнесен, и мне оставалось лишь горевать и ждать.
Я сидел у его постели; глаза его были закрыты; казалось, что он спит; но скоро он слабым голосом окликнул меня и, попросив придвинуться ближе, сказал:
«Увы! силы, на которые я надеялся, иссякли. Я чувствую, что умираю; а он, мой враг и преследователь, вероятно, жив.
Не думайте, Уолтон, что в свои последние минуты я все еще ощущаю ту ненависть и жажду мести, которые однажды высказал; я лишь чувствую, что вправе желать смерти моего противника.
В эти дни я много думал над своими прошлыми поступками – и не могу их осуждать.
Увлекшись своей идеей, я создал разумное существо и был обязан, насколько то было в моих силах, обеспечить его счастье в благополучие.
Это был мой долг; но у меня был и другой долг, еще выше.
Долг в отношении моих собратьев-людей стоял на первом месте, ибо здесь шла речь о счастье или несчастье многих.
Руководясь этим долгом, я отказался – и считаю, что правильно, – создать подругу для моего первого творения.
Он проявил невиданную злобность и эгоизм; он убил моих близких; он уничтожил людей, тонко чувствующих, счастливых и мудрых. Я не знаю, где предел его мстительности.