Он несчастен; но чтобы он не мог делать несчастными других, он должен умереть.
Его уничтожение стало моей задачей, но я не сумел ее выполнить.
Когда мной руководила злоба и личная месть, я просил вас завершить мое неоконченное дело; и я возобновляю эту просьбу сейчас, когда меня побуждают к этому разум и добродетель.
Но я не мог? просить вас ради этой задачи отречься от родины и друзей; сейчас, когда вы возвращаетесь в Англию, мало вероятно, чтобы вы с ним встретились.
Я предоставляю вам самому решить, что вы сочтете своим долгом; мой ум и способность суждения уже отуманены близостью смерти.
Я не смею просить вас делать то, что мне кажется правильным, ибо мною все еще, быть может, руководят страсти.
Меня тревожит, что он жив и будет творить зло; если б не это, то нынешний час, когда я жду успокоения, был бы единственным счастливым часом за последние годы моей жизни.
Тени дорогих мертвых уже видятся мне, и я спешу к ним.Прощайте, Уолтон!
Ищите счастья в покое и бойтесь честолюбия; бойтесь даже невинного, по видимости, стремления отличиться в научных открытиях.
Впрочем, к чему я говорю это?
Сам я потерпел неудачу, но другой, быть может, будет счастливее».
Голос его постепенно слабел; наконец, утомленный усилиями, он умолкнул.
Спустя полчаса он снова попытался заговорить, но уже не смог; он слабо пожал мне руку, и глаза его навеки сомкнулись, а кроткая улыбка исчезла с его лица.
Маргарет, что мне сказать о безвременной гибели этого великого духа?
Как передать тебе всю глубину моей скорби?
Все, что я мог бы сказать, будет слабо и недостаточно.
Я плачу; душа моя омрачена тяжелой потерей.
Но наш путь лежит к берегом Англии, и там я надеюсь найти утешение.
Но меня прерывают.
Что могут означать эти звуки?
Сейчас полночь; дует свежий ветер, и вахтенных на палубе не слышно.
Вот опять; мне слышится словно человеческий голос, но более хриплый; он доносится из каюты, где еще лежит тело Франкенштейна.
Надо пойти и посмотреть, в чем дело.
Спокойной ночи, милая сестра.
Великий Боже! Что за сцена сейчас разыгралась!
Я все еще ошеломлен ею.
Едва ли я сумею рассказать о ней во всех подробностях; однако моя повесть была бы неполной без этой последней, незабываемой сцены.
Я вошел в каюту, где лежали останки моего благородного и несчастного друга.
Над ним склонилось какое-то существо, которое не опишешь словами: гигантского роста, но уродливо непропорциональное и неуклюжее.
Его лицо, склоненное над гробом, было скрыто прядями длинных волос; видна была лишь огромная рука, цветом и видом напоминавшая тело мумии.
Заслышав мои шаги, чудовище оборвало свои горестные причитания и метнулось к окну.
Никогда я не видел ничего ужаснее этого лица, его отталкивающего уродства.
Я невольно закрыл глаза и напомнил себе, что у меня есть долг в отношении убийцы.
Я приказал ему остановиться.
Он остановился, глядя на меня с удивлением; но тут же, снова обернувшись к безжизненному телу своего создателя, казалось, позабыл обо мне, весь охваченный каким-то исступлением.
– Вот еще одна моя жертва!– воскликнул он. – Этим завершается цепь моих злодеяний.
О Франкенштейн!
Благородный подвижник!
Тщетно было бы мне сейчас молить у тебя прощения!
Мне, который привел тебя к гибели, погубив всех, кто был тебе дорог.
Увы!
Он мертв, он мне не ответит.
Тут его голос прервался; первым моим побуждением было выполнить предсмертное желание моего друга и уничтожить его противника; но я колебался, движимый смешанными чувствами любопытства и сострадания.
Я приблизился к чудовищу, не смея, однако, еще раз поднять на него глаза, – такой ужас вызывала его нечеловеческая уродливость.
Я попробовал заговорить, но слова замерли у меня на устах.
А демон все твердил бессвязные и безумные укоры самому себе.
Наконец, когда его страстные выкрики на мгновение смолкли, я решился заговорить.
– Твое раскаяние бесполезно,– сказал я. – Если бы ты слушался голоса совести и чувствовал ее укоры, прежде чем простирать свою адскую месть до этой последней черты, Франкенштейн был бы сейчас жив.
– А ты думаешь, – отозвался демон, – что я и тогда не чувствовал мук и раскаяния?
Даже он, – продолжал он, указывая на тело, – не испытал, умирая, и одной десятитысячной доли тех терзаний, какие ощущал я, пока вел его к гибели.