Себялюбивый инстинкт толкал меня все дальше, а сердце было отравлено сознанием вины.
Ты думаешь, что стоны Клерваля звучали для меня музыкой?
Мое сердце было создано, чтобы отзываться на любовь и ласку; а когда несчастья вынудили его к ненависти и злу, это насильственное превращение стоило ему таких мук, каких ты не можешь даже вообразить.
После убийства Клерваля я возвратился в Швейцарию разбитый и подавленный.
Я жалел, мучительно жалел Франкенштейна, а себя ненавидел.
Но когда я узнал, что он, создавший и меня самого, и мои невыразимые муки, лелеет мечту о счастье; что, ввергнув меня в отчаяние, он ищет для себя радости именно в тех чувствах и страстях, которые мне навсегда недоступны, – когда я узнал это, бессильная зависть и горькое негодование наполнили меня ненасытной жаждой мести.
Я вспомнил свою угрозу и решил привести ее в исполнение.
Я знал, что готовлю себе нестерпимые муки; я был всецело во власти побуждения, ненавистного мне самому, но неодолимого.
И все же, когда она умерла!..
Нет, я не могу даже сказать, что я страдал.
Я отбросил всякое чувство, подавил всякую боль и достиг предела холодного отчаяния.
С той поры зло стало моим благом.
Зайдя так далеко, я не имел уже выбора и вынужден был следовать по избранному мной пути.
Завершение моих дьявольских замыслов сделалось для меня неутолимой страстью.
Теперь круг замкнулся, и вот последняя из моих жертв!
Я был сперва взволнован этими полными отчаяния словами; но, вспомнив, что говорил Франкенштейн о его красноречии и умения убеждать, и взглянув еще раз на безжизненное тело моего друга, я снова загорелся негодованием.
– Негодяй! – сказал я.– Что же ты пришел хныкать над бедами, которые сам же принес?
Ты бросал зажженный факел в здание, а когда оно сгорело, садишься на развалины и сокрушаешься о нем.
Лицемерный дьявол!
Если бы тот, о ком ты скорбишь, был жив, он снова стал бы предметом твоей адской мести и снова пал бы ее жертвой.
В тебе говорит не жалость; ты жалеешь только о том, что жертва уже недосягаема для твоей злобы.
– О нет, это не так, совсем не так,– прервал меня демон. – И, однако, таково, как видно, впечатление, которое производят мои поступки.
Но я не ищу сострадания.
Никогда и ни в ком мне не найти сочувствия.
Когда я впервые стал искать его, то ради того, чтобы разделить с другими любовь к добродетели, чувства любви и преданности, переполнявшие все мое существо.
Теперь, когда добро стало для меня призраком, когда любовь и счастье обернулись ненавистью и горьким отчаянием, к чему мне искать сочувствия?
Мне суждено страдать в одиночестве, покуда я жив; а когда умру, все будут клясть самую память обо мне.
Когда-то я тешил себя мечтами о добродетели, о славе и счастье.
Когда-то я тщетно надеялся встретить людей, которые простят мне мой внешний вид и полюбят за те добрые чувства, какие я проявлял.
Я лелеял высокие помыслы о чести и самоотверженности.
Теперь преступления низвели меня ниже худшего из зверей.
Нет на свете вины, нет злобы, нет мук, которые могли бы сравниться с моими.
Вспоминая страшный список моих злодеяний, я не могу поверить, что я – то самое существо, которое так восторженно поклонялось Красоте и Добру.
Однако это так; падший ангел становится злобным дьяволом.
Но даже враг Бога и людей в своем падении имел друзей и спутников, и только я одинок.
Ты, называющий себя другом Франкенштейна, вероятно, знаешь о моих злодеяниях и моих несчастьях.
Но как бы подробно он ни рассказал тебе о них, он не мог передать ужаса тех часов, – нет, не часов, а целых месяцев, когда меня сжигала неутоленная страсть.
Я разрушал его жизнь, но не находил в этом удовлетворения.
Желания по-прежнему томили меня; я попрежнему жаждал любви и дружбы, а меня все так же отталкивали.
Разве это справедливо?
Почему меня считают единственным виновным, между тем как передо мною виновен весь род людской?
Почему вы не осуждаете Феликса, с презрением прогнавшего друга от своих дверей?
Почему не возмущаетесь крестьянином, который бросился убивать спасителя своего ребенка?
О нет, их вы считаете добродетельными и безупречными!
И только меня, одинокого и несчастного, называют чудовищем, гонят, бьют и топчут.
Еще и сейчас кровь моя кипит при воспоминании о перенесенных мною обидах.
Но я негодяй – это правда!
Я убил столько прелестных и беззащитных существ; я душил невинных во время сна; я душил тех, кто никогда не причинял вреда ни мне, ни кому-либо другому.
Я обрек на страдания своего создателя – подлинный образец всего, что в человеке достойно любви и восхищения; я преследовал его, пока не довел до гибели.
Вот он лежит, безжизненный и холодный.