У нее был чистый лоб, ясные синие глаза, а губы и все черты лица так прелестны и нежны, что всякому, видевшему ее, она казалась созданием особенным, сошедшим с небес и отмеченным печатью своего небесного рождения.
Заметив, что моя мать с удивлением и восторгом смотрит на прелестную девочку, крестьянка поспешала рассказать нам ее историю.
Это было не их дитя, а дочь одного миланского дворянина.
Мать ее была немкой; она умерла при ее рождении.
Ребенка отдали крестьянке, чтобы выкормить грудью; тогда семья была не так бедна.
Они поженились незадолго до того, и у них только что родился первенец.
Отец их питомицы был одним из итальянцев, помнивших о древней славе Италии; одним из schiavi ognor frementi ,сремившихся добиться освобождения своей родины.
Это его и погубило.
Был ли он казнен или все еще томился в австрийской темнице – этого никто не знал.
Имущество его было конфисковано, а дочь осталась сиротою и нищей.
Она росла у своей кормилицы и расцветала в их бедном доме прекраснее, чем садовая роза среди темнолистого терновника.
Вернувшись из Милана, мой отец увидел в гостиной нашей виллы играющего со мной ребенка, более прелестного, чем херувим, – существо, словно излучавшее свет, а в движениях легкое, как горная серна.
Ему объяснили, в чем дело.
Получив его разрешение, мать уговорила крестьян отдать ей их питомицу.
Они любили прелестную сиротку.
Ее присутствие казалось им небесным благословением, но жестоко было бы оставить ее в нужде, когда судьба посылала ей таких богатых покровителей.
Они посовещались с деревенским священником, и вот Элизабет Лавенца стала членом нашей семьи, моей сестрой и даже более – прекрасной и обожаемой подругой всех моих занятий и игр.
Элизабет была общей любимицей.
Я гордился горячей и почти благоговейной привязанностью, которую она внушала всем, и сам разделял ее.
В день, когда она должна была переселиться в наш дом, моя мать шутливо сказала мне:
«У меня есть для моего Виктора отличный подарок, завтра он его получит».
Когда она наутро представила мне Элизабет в качестве обещанного подарка, я с детской серьезностью истолковал ее слова в буквальном смысле и стал считать Элизабет моей – порученной мне, чтобы я ее защищал, любил и лелеял.
Все расточаемые ей похвалы я принимал как похвалы чему-то мне принадлежащему.
Мы дружески звали друг друга кузеном и кузиной.
Но никакое слово не могло бы выразить мое отношение к ней – она была мне ближе сестры и должна была стать моей навеки.
Глава II
Мы воспитывались вместе; разница в нашем возрасте была менее года, нечего и говорить, что ссоры и раздоры были нам чужды.
В наших отношениях царила гармония, и самые различия в наших характерах только сближали нас.
Элизабет была спокойнее и сдержаннее меня; зато я, при всей моей необузданности, обладал большим упорством в занятиях и неутолимой жаждой знаний.
Ее пленяли воздушные замыслы поэтов; в величавых и роскошных пейзажах, окружавших наш швейцарский дом, – в волшебных очертаниях гор, в сменах времен года, в бурях и затишье, в безмолвии зимы и в неугомонной жизни нашего альпийского лета – она находила неисчерпаемый источник восхищения и радости.
В то время как моя подруга сосредоточенно и удовлетворенно созерцала внешнюю красоту мира, я любил исследовать причины вещей.
Мир представлялся мне тайной, которую я стремился постичь.
В самом раннем детстве во мне проявлялись уже любознательность, упорное стремление узнать тайные законы природы и восторженная радость познания.
С рождением второго сына – спустя семь лет после меня – родители мои отказались от странствий и поселились на родине.
У нас был дом в Женеве и дача на Бельрив, на восточном берегу озера, в расстоянии более лье от города.
Мы обычно жили на даче; родители вели жизнь довольно уединенную.
Мне также свойственно избегать толпы, но зато страстно привязываться к немногим.
Я был поэтому равнодушен к школьным товарищам; однако с одним из них меня связывала самая тесная дружба.
Анри Клерваль был сыном женевского негоцианта.
Этот мальчик был наделен выдающимися талантами и живым воображением.
Трудности, приключения и даже опасности влекли его сами по себе.
Он был весьма начитан в рыцарских романах.
Он сочинял героические поэмы и не раз начинал писать повести, полные фантастических и воинственных приключений, Он заставлял нас разыгрывать пьесы и устраивал переодевания; причем чаще всего мы изображали персонажей Ронсеваля, рыцарей Артурова Круглого стола и воинов, проливших кровь за освобождение Гроба Господня из рук неверных.
Ни у кого на свете не было столь счастливого детства, как у меня.
Родители мои были воплощением снисходительности и доброты.
Мы видели в них не тиранов, капризно управлявших нашей судьбой, а дарителей бесчисленных радостей.
Посещая другие семьи, я ясно видел, какое редкое счастье выпало мне на долю, и признательность еще усиливала мою сыновнюю любовь.
Нрав у меня был необузданный, и страсти порой овладевали мной всецело; но так уж я был устроен, что этот пыл обращался не на детские забавы, а к познанию, причем не всего без разбора.
Признаюсь, меня не привлекал ни строй различных языков, ни проблемы государственного и политического устройства.
Я стремился познать тайны земли и неба; будь то внешняя оболочка вещей или внутренняя сущность природы и тайны человеческой души, мой интерес был сосредоточен на метафизических или – в высшем смысле этого слова – физических тайнах мира.