Все, что так долго занимало мой ум, вдруг показалось мне не стоящим внимания.
Повинуясь одному из тех капризов, которые более свойственны ранней юности, я немедленно оставил свои занятия, объявил все отрасли естествознания бесплодными и проникся величайшим презрением к этой псевдонауке, которой не суждено даже переступить порога подлинного познания.
В таком настроении духа я принялся за математику и смежные с нею науки, покоящиеся на прочном фундаменте, а потому достойные моего внимания.
Вот как странно устроен человек и какие тонкие грани отделяют нас от благополучия или гибели.
Оглядываясь назад, я вижу, что это почти чудом совершившаяся перемена склонностей была подсказана мне моим ангелом-хранителем; то была последняя попытка добрых сил отвратить грозу, уже нависшую надо мной и готовую меня поглотить.
Победа доброго начала сказалась в необыкновенном спокойствии и умиротворении, которые я обрел, отказавшись от прежних занятий, в последнее время ставших для меня наукой.
Мне следовало бы тогда же почувствовать, что эти занятия для меня гибельны и что мое спасение – в отказе от них.
Дух добра сделал все возмножное, но тщетно.
Рок был слишком могуществен, и его непреложные законы несли мне ужасную гибель.
Глава III
Когда я достиг семнадцати лет, мои родители решили определить меня в университет города Ингольштадта.
Я учился в школе в Женеве, но для завершения моего образования отец счел необходимым, чтобы я ознакомился с иными обычаями, кроме отечественных.
Уже назначен был день моего отъезда, но, прежде чем он наступил, в моей жизни произошло первое несчастье, словно предвещавшее все дальнейшие.
Элизабет заболела скарлатиной: она хворала тяжело и жизнь ее была в опасности.
Все пытались убедить мою мать остерегаться заразы.
Сперва она послушалась наших уговоров; но, услыхав об опасности, грозившей ее любимице, не могла удержаться.
Она стала ходить за больной – ее неусыпная забота победила злой недуг – Элизабет была спасена, но ее спасительница поплатилась за свою неосторожность.
На третий день моя мать почувствовала себя плохо; появились самые тревожные симптомы, и по лицам врачей можно было прочесть, что дело идет к роковому концу.
Но и на смертном одре стойкость и кротость не изменили этой лучшей из женщин.
Она вложина руку Элизабет в мою.
«Дети, – сказала она, – я всегда мечтала о вашем союзе.
Теперь он должен служить утешением вашему отцу.
Элизабет, любовь моя, тебе придется заменить меня моим младшим детям.
О, как мне тяжело расставаться с вами! Я была счастлива и любима – каково мне покидать вас… Но это – недостойные мысли; я постараюсь примириться со смертью и утешиться надеждой на встречу с вами в ином мире».
Кончина ее была спокойной, и лицо ее даже в смерти сохранило свою кротость.
Не стану описывать чувства тех, у кого беспощадная смерть отнимает любимое существо; пустоту, остающуюся в душе, и отчаяние, написанное на лице.
Немало нужно времени, прежде чем рассудок убедит нас, что та, кого мы видели ежедневно и чья жизнь представлялась частью нашей собственной, могла уйти навсегда, – что могло навеки угаснуть сиянье любимых глаз, навеки умолкнуть звуки знакомого, милого голоса.
Таковы размышления первых дней; когда же ход времени подтверждает нашу утрату, тут-то и начинается истинное горе.
Но у кого из нас жестокая рука не похищала близкого человека?
К чему описывать горе, знакомое всем и для всех неизбежное?
Наступает наконец время, когда горе перестает быть неодолимым, его уже можно обуздывать; и, хотя улыбха кажется нам кощунством, мы уже не гоним ее с уст.
Мать моя умерла, но у нас оставались обязанности, которые надо было выполнять; надо было жить и считать себя счастливыми, пока у нас оставался хоть один человек, не сделавшийся добычей смерти.
Мой отъезд в Ингольштадт, отложенный изза этих событий, был теперь решен снова.
Но я выпросил у отца несколько недель отсрочки.
Мне казалось кощунственным так скоро покинуть дом скорби, где царила почти могильная тишина, и окунуться в жизненную суету.
Я впервые испытал горе, но оно испугало меня.
Мне не хотелось покидать тех, кто мне оставался, и прежде всего хотелось хоть сколько-нибудь утешить мою дорогую Элизабет.
Правда, она скрывала свою печаль и старалась быть утешительницей для всех нас.
Она смело взглянула в лицо жизни и мужественно взялась за свои обязанности.
Она посвятила себя тем, кого давно звала дядей и братьями.
Никогда не была она так прекрасна, как в это время, когда вновь научилась улыбаться, чтобы радовать нас.
Стараясь развеять наше горе, она забывала о своем.
Наконец день моего отъезда наступил.
Клерваль провел с нами последний вечер.
Он пытался добиться от своего отца позволения ехать вместе со мной и поступить в тот же университет, но напрасно.
Отец его был недалеким торгашом и в стремлениях сына видел лишь разорительные прихоти.
Анри глубоко страдал от невозможности получить высшее образование.
Он был молчалив; но когда начинал говорить, я читал в его загоравшихся глазах сдерживаемую, но твердую решимость вырваться из плена коммерции.
Мы засиделись допоздна.
Нам было трудно оторваться друг от друга и произнести слово «прощай».