Я позвонил из открытого всю ночь бара Берни Ольсу и сообщил ему, что убил в Реалито человека и что сейчас еду домой к прокурору Уайльду вместе с женой Эдди Марза, которая видела, как я это сделал.
Тихими, вымытыми дождем улицами я доехал до большого дома Уайльда, окна которого уже светились: Ольс успел позвонить прокурору, предупредив, что я еду.
Потом я сидел в кабинете напротив закутанного в цветастый халат прокурора, с сосредоточенным жестким выражением лица подносившего сигару к искривленным горькой улыбкой губам.
Там был Ольс и еще какой-то худощавый человек с бесстрастным лицом, выглядевший и выражавшийся скорее как профессор, чем как полицейский.
Я рассказал, что произошло, а они молча слушали, вместе с «Серебряной головушкой», сидевшей в полутени, со скрещенными на коленях руками и не глядевшей ни на кого из нас.
Потом было много телефонных звонков, а потом приехало двое парней из отдела убийств, которые смотрели на меня так, будто я был опасным зверем, сбежавшим из бродячего цирка.
Потом я снова ехал рядом с одним из них и снова находился в комнате, где с лицом, стянутым предсмертной судорогой, сидел Гарри Джонс, а в воздухе плавал горьковато-сладкий запах.
Там уже находился полицейский врач, молодой и здоровый, с шеей, заросшей рыжеватыми волосами.
Был там также специалист по снятиюд оттисков пальцев, рыскающий вокруг, и это именно он нашел оттиск большого пальца Кэнино – единственный оттиск, оставленный одетым в коричневое мужчиной, единственный, который мог подтвердить мое изложение событий, происшедших здесь.
Потом я снова был в доме Уайльда, где подписал принесенный секретаршей из другой комнаты протокол.
Потом открылась дверь, вошел Эдди Марз, и внезапная улыбка осветила его лицо, когда он увидел «Серебряную головушку».
«Привет золотце», – сказал он, но она ему не ответила, даже не взглянула на него.
Эдди Марз, свеженький и оживленный в темном костюме.
Потом все вышли, все, кроме меня и Уайльда, и Уайльд произнес холодным злым голосом:
«Все, Марлоу, это последний раз.
Если вы совершите еще один такой подвиг, я отправлю вас в тюрьму, несмотря на то, разобьет это кому-нибудь сердце или нет».
И вот так я повторял все сначала, лежа на кровати и наблюдал за солнечными пятнами на потолке.
Вдруг раздался телефонный звонок. Ко мне обратился Норрис, слуга Стернвудов, этим своим полным благовоспитанности голосом:
– Это мистер Марлоу?
Я звонил вам в бюро, но безрезультатно, поэтому позволяю себе побеспокоить вас дома.
– Я всю ночь был в дороге, – пояснил я, – поэтому и отсутствовал в бюро.
– Да, сэр.
Генерал очень хотел бы встретиться с вами сегодня утром, мистер Марлоу, разумеется, если у вас есть такая возможность.
– Я буду примерно ченрез полчаса, – ответил я. – Как он себя чувствует?
– Лежит в постели, но чувствует себя неплохо, сэр.
– Посмотрим, как он почувствует себя, после того как увидит меня, -сказал я и положил трубку.
Я встал, побрился и сменил одежду.
Взял маленький револьвер Кармен с рукоятью, инкрустированной перламутром, и сунул его в карман.
Солнце светило ярко и весело.
Через двадцать минут я оказался в усадьбе Стернвудов.
В подстриженных деревьях ошалело пели птицы, террасные газоны зеленели после дождя как ирландские флаги, и вообще вся усадьба выглядела так, словно была построена десять минут назад.
Я позвонил.
Впервые я оказался здесь пять дней назад, а мне казалось, что с тех пор прошел год.
Открыла мне служанка, провела в холл и удалилась, сообщив, что Норрис появится здесь через пару секунд.
Холл выглядел точно так же, как и раньше.
У портрета, висевшего над камином, были те же жгучие черные глаза, а рыцарь на витраже все еще пытался, – ничего не предпринимая для этого всерьез, – отвязать нагую даму от дерева.
Через несколько секунд появился Норрис. И он тоже не изменился.
Взгляд его голубых глаз, как обычно был полон отстраненности, розоватая кожа казалась свежей и здоровой, а двигался он так, будто был на двадцать лет моложе, чем на самом деле.
Если из нас двоих кто и ощущал бег времени, то это был я.
Мы поднялись по лестнице и свернули в сторону, противоположную спальне Вивиан.
С каждым шагом дом казался мне все тише и больше.
Мы подошли к массивной старой двери, похожей на церковную дверь.
Норрис осторожно открыл ее.
Пройдя в нее, я оказался на чем-то, похожем на ковер, площадью в четверть гектара, и зашагал по нему к большому ложу, напоминавшему то, в котором умер Генрих VIII.
Генерал Стернвуд сидел на кровати, опираясь на подушки.
Мертвенно бледные руки сжимали конец покрывала и благодаря его белизне казались грязновато-серыми.
Огонек жизни все еще светился в черных глазах, хотя лицо уже было лицом трупа.
– Садитесь, мистер Марлоу, – сказал он слегка усталым, словно деревянным голосом.
Я пододвинул стул к кровати и сел.
Все окна были закрыты, малейший лучик солнца не проникал сквозь шторы.