Это был «паккард». Темно-красный или темно-коричневый.
Я нащупал водительские права в рамке под целлулоидной пленкой и осветил их.
Документ был выписан на имя Кармен Стернвуд, 3765 Альта Бри Кресчент, Вест-Голливуд.
Я вернулся к своей машине, снова забрался внутрь и стал ждать.
Капли дождя стекали мне на колени, виски жгло желудок.
Никто больше не проехал по Лэйверн-террас, ни малейшего проблеска света не появилось в окнах дома, перед которым стояла моя машина.
Прекрасные условия для совершения запретных поступков.
В двадцать минут восьмого в доме Гейгера вспыхнул яркий белый свет, как молния в летнюю грозу.
Прежде чем тьма поглотила его, раздался высокий истерический крик и почти тотчас заглох в намоченных дождем деревьях.
Я выскочил из машины еще до того, как он успел отзвучать.
В этом крике не было страха.
Он производил впечатление скорее радостного ужаса, в нем слышалось что-то пьяное, какая-то нота чистого безумия.
Это был странный звук.
Он наводил на мысль о людях в белых халатах, размещенных в домах с зарешеченными окнами, и о твердых узких нарах с прикрепленными к ним кожаными ремнями для рук и ног.
Прежде чем я добрался до калитки, в доме снова воцарилась полнейшая тишина.
К двери была прибита металлическая львиная голова со свисающим из ее пасти кольцом, служившим вместо колотушки.
Я протянул руку и приподнял кольцо.
В тот же миг, словно кто-то ожидал сигнала, в доме прогремели три выстрела.
После них послышался звук, напоминавший глубокий хриплый вздох.
Затем – словно упало что-то мягкое и безжизненное.
И наконец раздались быстрые удаляющиеся шаги.
Задняя дверь черного хода выходила на узкую, как мостик над потоком, тропинку, тянувшуюся в узкой щели между живой изгородью и домом.
Не было никакой веранды, никакого иного пути, по которому можно было бы добраться до задней части дома.
От черного хода вниз, на улицу, вели деревянные ступеньки, загромыхавшие под чьими-то ногами.
Взревел мотор машины, но и этот звук быстро затих вдали.
Мне казалось, что я слышу шум еще одного автомобиля, но полной уверенности у меня не было.
Дом стоял передо мной тихий, как кладбищенский склеп.
То, что было внутри, наверняка там и останется.
Усевшись верхом на забор, я наклонился к окну и попытался заглянуть внутрь через щель между шторами.
Мне удалось увидеть свет лампы, падавший на одну из стен, и часть книжного шкафа.
Я слез вниз, вернулся к фасадной двери и попытался вышибить ее плечом.
Это был не очень толковый поступок.
В любом калифорнийском доме есть только одна вещь, которую невозможно выломать – это фасадная дверь.
Единственным следствием этой операции была боль в плече, приведшая меня в ярость.
Я снова взобрался на забор, ногой выбил стекло и, используя шляпу вместо перчатки, рукой удалил осколки из нижней рамы.
Теперь я легко мог дотянуться до шпингалета.
Остальное уже было забавой.
Защелка уступила и окно открылось.
Я влез внутрь и раздвинул шторы.
В комнате находилось два человека. Ни тот, ни другой не обратил внимания на способ, каким я вошел. Но мертвый был только один из них.
Глава 7
Это была большая просторная комната, шириной равная ширине всего дома, с низким бревенчатым потолком и коричневыми стенами, густо увешанными вышитыми китайскими шелками, а также японскими и китайскими гравюрами в деревянных резных рамах.
В ней стояло несколько низеньких стеллажей для книг, а пол прикрывал темно-красный китайский ковер, такой пушистый, что если бы какой-нибудь суслик вздумал в нем поселиться, то мог бы круглые сутки не высовывать из него нос.
На ковре лежали подушки в наволочках из случайно подобранных кусков шелка. Это выглядело так, словно у хозяина дома под рукой должно было находиться что-нибудь, что он мог бы швырнуть в любой момент.
Там стояла также широкая тахта, покрытая старым розовым ковриком.
На ней лежала груда одежды и кучка фиолетового шелкового белья.
На узкой подставке стояла большая резная лампа, а у двух других были изумрудно-зеленые абажуры с длинной бахромой.
Тяжелый черный стол покоился на двух чудовищах в виде драконов, за ним черное кресло с резными подлокотниками и спинкой и желтой шелковой подушкой на сидеьи.
В воздухе плавал дурманящий коктейль запахов, но сильнее всего чувствовался смрад сгоревшего пороха и больничный аромат эфира.
В другом конце комнаты на чем-то вроде небольшого возвышения стояло деревянное кресло с высокой спинкой, а на нем, на украшенной бахромой желтой шали покоилась Кармен Стернвуд.