Затем взял его под мышки, поднял и прислонил к живой изгороди так, чтобы его не было видно с улицы, а сам сел за руль и отвел машину на несколько сот метров вверх по улице.
Когда я вернулся, мальчишка все еще был без сознания.
Я открыл дверь, затащил его в холл и снова захлопнул дверь.
Он начал дышать глубже.
Я включил свет, он открыл глаза и заморгал, пытаясь сосредоточить взгляд на мне.
Я склонился над ним, держась, однако, на безопасном расстоянии от его головы и колен, и сказал:
– Веди себя спокойно, не то получишь еще столько же, а то и больше.
Просто лежи спокойно и сдерживай дыхание.
Сдерживай так долго, как только сможешь, пока не почувствуешь, что лицо у тебя чернеет, а глаза вылезают из орбит, и что ты должен глотнуть воздуха именно сейчас, да только именно сейчас сидишь, привязанный к стулу в маленькой чистенькой газовой камере тюрьмы Сан-Квентин и борешься изо всех сил, чтобы не делать этого, потому что легкие тебе наполняет не воздух, а цианистый водород.
И это как раз то, что в нашем штате называется гуманной казнью преступника.
– Пошел ты... – со вздохом сказал он, мягким ослабленным голосом.
– Будь спокоен, парень, – посоветовал я. – Ты еще размякнешь.
И расскажешь именно то, что мы хотим знать, мало того, не расскажешь ничего из того, что нас не интересует.
– Пошел ты...
– Повтори это еще раз, и я уложу тебя в более долгий сон.
У него задрожали губы.
Я оставил его, лежащего на полу со скованными за спиной запястьями, со щекой, прижатой к ковру, со звериной ненавистью в сверкающих глазах.
Включил еще одну лампу и зашел в коридор, расположенный позади салона.
Спальня Гейгера производила впечатление нетронутой.
Я нажал на ручку двери, ведущей в помещение напротив спальни. На этот раз она не была заперта на ключ.
В комнате царил неясный полумрак, а воздух был насыщен запахом сандалового дерева.
На небольшом латунном подносе на комоде стояло две миски с выгоревшим ладаном.
Две высокие черные свечи, в полуметровых подсвечниках, стоявших на стульях с высокими спинками, светили тусклым светом.
Тело Гейгера лежало на кровати.
Два сорванных куска китайского вышитого шелка были уложены в форме креста святого Андрея посередине тела и прикрывали окровавленную часть китайского халата.
Далее покоились неподвижные, выпрямленные ноги в черной пижаме.
На стопах все еще были китайские тапки на толстой войлочной подошве.
Руки были скрещены на двух кусках китайского шелка, ладони безжизненно лежали на плечах, пальцы выпрямлены и плотно прижаты друг к другу.
Губы сжаты, а усики а ля Чарли Чаплин выглядели гротескно, как будто приклеенные.
Широкий нос был пронзительно бледен, глаза закрыты, но не полностью, из-под век на меня отбрасывал слабые блики, словно подмаргивая, стеклянный глаз.
Я не притронулся к нему, даже не подошел ближе.
Я и так знал, что он холодный, как лед, и твердый, как доска.
Черные свечи мерцали на сквозняке, тянущем из открытой двери.
Черные капли воска стекали на подсвечники.
Воздух в комнате был тяжелый и ядовитый.
Я вышел, закрыл за собой дверь и вернулся в салон.
Парень даже не пошевелился.
Я стоял тихо и прислушивался к вою сирен.
Все зависело от того, как быстро Агнесса начнет говорить и что скажет.
Если она упомянет имя Гейгера, полиция появится тут в любую минуту.
Но может она будет молчать много часов.
Может, ей даже удалось убежать из квартиры Броуди.
Я снова посмотрел на юношу.
– Ты не хотел бы сесть, сынок?
Он закрыл глаза и сделал вид, что засыпает.
Подойдя к столу, я вынул телефон цвета ягод шелковицы и набрал номер Берни Ольса.
Он в шесть ушел домой.
Я набрал его домашний номер.
Он тотчас поднял трубку.
– Это Марлоу, – сказал я. – Нашли твои ребята сегодня утром у Оуэна Тэйлора револьвер?