Жук покружился надо мной и сел на стеклянную доску моего столика, рядом со мной.
Я скосил глаза и следил за этим отвратительным насекомым, не имея возможности сбросить его.
Лапки жука скользили по стеклу, и он, шурша суставами, медленно приближался к моей голове.
Не знаю, поймёте ли вы меня… я чувствовал всегда какую-то особую брезгливость, чувство отвращения к таким насекомым.
Я никогда не мог заставить себя дотронуться до них пальцем.
И вот я был бессилен даже перед этим ничтожным врагом.
А для него моя голова была только удобным трамплином для взлёта.
И он продолжал медленно приближаться, шурша ножками.
После некоторых усилий ему удалось зацепиться за волосы бороды.
Он долго барахтался, запутавшись в волосах, но упорно поднимался всё выше.
Так он прополз по сжатым губам, по левой стороне носа, через прикрытый левый глаз, пока, наконец, добравшись до лба, не упал на стекло, а оттуда на пол.
Пустой случай.
Но он произвёл на меня потрясающее впечатление… И когда пришёл профессор Керн, я категорически отказался продолжать с ним научные работы.
Я знал, что он не решится публично демонстрировать мою голову.
Без пользы же не станет держать у себя голову, которая может явиться уликой против него.
И он убьёт меня.
Таков был мой расчёт.
Между нами завязалась борьба.
Он прибег к довольно жестоким мерам.
Однажды поздно вечером он вошёл ко мне с электрическим аппаратом, приставил к моим вискам электроды и, ещё не пуская тока, обратился с речью.
Он стоял, скрестив руки на груди, и говорил очень ласковым, мягким тоном, как настоящий инквизитор.
«Дорогой коллега, — начал он.
— Мы здесь одни, с глазу на глаз, за толстыми каменными стенами.
Впрочем, если бы они были и тоньше, это не меняет дела, так как вы не можете кричать.
Вы вполне в моей власти.
Я могу причинить вам самые ужасные пытки и останусь безнаказанным.
Но зачем пытки?
Мы с вами оба учёные и можем понять друг друга.
Я знаю, вам нелегко живётся, но в этом не моя вина.
Вы мне нужны, и я не могу освободить вас от тягостной жизни, а сами вы не в состоянии сбежать от меня даже в небытие.
Так не лучше ли нам покончить дело миром?
Вы будете продолжать наши научные занятия…» Я отрицательно повёл бровями, и губы мои бесшумно прошептали:
«Нет!» —
«Вы очень огорчаете меня.
Не хотите ли папироску?
Я знаю, что вы не можете испытывать полного удовольствия, так как у вас нет лёгких, через которые никотин мог бы всосаться в кровь, но всё же знакомые ощущения…» И он, вынув из портсигара две папиросы, одну закурил сам, а другую вставил мне в рот.
С каким удовольствием я выплюнул эту папироску!
«Ну хорошо, коллега, — сказал он тем же вежливым, невозмутимым голосом, — вы принуждаете меня прибегнуть к мерам воздействия…» И он пустил электрический ток.
Как будто раскалённый бурав пронизал мой мозг…
«Как вы себя чувствуете? — заботливо спросил он меня, точно врач пациента.
— Голова болит?
Может быть, вы хотите излечить её?
Для этого вам стоит только…» — «Нет!» — отвечали мои губы.
«Очень, очень жаль.
Придётся немного усилить ток.
Вы очень огорчаете меня».
И он пустил такой сильный ток, что мне казалось, голова моя воспламеняется.
Боль была невыносимая.
Я скрипел зубами.
Сознание моё мутилось.