И, повеселев опять, он протяжно пропел на мотив оперы «Паяцы»:
— Итак, мы начинаем!
Лоран открыла краны.
Первой стала подавать признаки жизни голова рабочего.
Едва заметно дрогнули веки.
Зрачки стали прозрачны.
— Циркуляция есть.
Всё идёт хорошо…
Вдруг глаза головы изменили своё направление, повернулись к свету окна.
Медленно возвращалось сознание.
— Живёт! — весело крикнул Керн.
— Дайте сильнее воздушную струю.
Лоран открыла кран больше.
Воздух засвистал в горле.
— Что это?..
Где я?.. — невнятно произнесла голова.
— В больнице, друг мой, — сказал Керн.
— В больнице?..
— Голова повела глазами, опустила их вниз и увидела под собой пустое пространство.
— А где же мои ноги?
Где мои руки?
Где моё тело?
— Его нет, голубчик.
Оно разбито вдребезги.
Только голова и уцелела, а туловище пришлось отрезать.
— Как это отрезать?
Ну нет, я не согласен.
Какая же это операция?
Куда я годен такой?
Одной головой куска хлеба не заработаешь.
Мне руки надо.
Без рук, без ног на работу никто не возьмёт… Выйдешь из больницы… Тьфу!
И выйти-то не на чём.
Как же теперь?
Пить-есть надо.
Больницы-то наши знаю я.
Подержите маленько, да и выгоните: вылечили.
Нет, я не согласен, — твердил он.
Его выговор, широкое, загорелое, веснушчатое лицо, причёска, наивный взгляд голубых глаз — всё обличало в нём деревенского жителя.
Нужда оторвала его от родимых полей, город растерзал молодое здоровое тело.
— Может, хоть пособие какое выйдет?..
А где тот?.. — вдруг вспомнил он, и глаза его расширились.
— Кто?
— Да тот… что наехал на меня… Тут трамвай, тут другой, тут автомобиль, а он прямо на меня…
— Не беспокойтесь.
Он получит своё.
Номер грузовика записан: четыре тысячи семьсот одиннадцатый, если вас это интересует.
Как вас зовут? — спросил профессор Керн.
— Меня?
Тома звали. Тома Буш, вот оно как.