Но всё же и сам Керн талантливый человек, — ведь это утверждала и голова Доуэля.
О, если бы Керн воскресил и его!
Но нет, этого он не сделает».
Ещё через несколько дней Брике разрешили говорить.
У неё оказался довольно приятный голос, но несколько ломающегося тембра.
— Выправится, — уверял Керн.
— Ещё петь будете.
И Брике скоро попробовала петь.
Лоран была очень поражена этим пением.
Верхние ноты Брике брала довольно пискливым и не очень приятным голосом, в среднем регистре голос звучал очень тускло и даже хрипло.
Но зато нижние ноты были очаровательны.
Это было превосходное грудное контральто.
«Ведь горловые связки лежат выше места среза шеи и принадлежат Брике, — думала Лоран, — откуда же этот двойной голос, разные тембры верхнего и нижнего регистра?
Физиологическая загадка.
Не зависит ли это от процесса омоложения головы Брике, которая старше её нового тела?
Или, быть может, это как-то связано с нарушением функций центральной нервной системы?
Совершенно непонятно… Интересно знать, чьё это молодое, изящное тело, какой несчастной голове оно принадлежало…»
Лоран, ничего не говоря Брике, начала просматривать номера газет, в которых печатались списки погибших при крушении поезда.
Скоро ей попалась заметка о том, что известная итальянская артистка Анжелика Гай, следовавшая в поезде, потерпевшем крушение, исчезла бесследно.
Труп её обнаружен не был, и над разрешением этой загадки изощрялись газетные корреспонденты.
Лоран была почти уверена, что голова Брике получила тело погибшей артистки.
СБЕЖАВШИЙ ЭКСПОНАТ
Наконец в жизни Брике настал великий день.
С неё были сняты последние бинты, и профессор Керн разрешил ей встать.
Она поднялась и, опираясь на руку Лоран, прошлась по комнате.
Движения её были неуверенны и несколько порывисты.
Иногда она делала странные жесты рукой: до известного предела её рука двигалась плавно, затем следовала задержка и как бы принуждённое движение, переходившее опять в плавное.
— Всё это пройдёт, — убеждённо говорил Керн.
Немного беспокоила его только небольшая ранка на ступне Брике. Ранка заживала медленно.
Но со временем и она зажила настолько, что Брике не испытывала боли, даже наступая на больную ногу.
А через несколько дней Брике уже пыталась танцевать.
— Не пойму, в чём дело, — говорила она, — некоторые движения мне даются свободно, а другие затруднены.
Вероятно, я ещё не привыкла управлять своим новым телом… А оно великолепно!
Посмотрите на ноги, мадемуазель Лоран.
И рост отличный.
Вот только эти рубцы на шее… Придётся их закрывать.
Но зато эта родинка на плече очаровательна, не правда ли?
Я сошью платье такого фасона, чтобы она была видна… Нет, я решительно довольна своим телом.
«Своим телом! — думала Лоран.
— Бедная Анжелика Гай!»
Всё, что так долго сдерживала в себе Брике, разом прорвалось наружу.
Она забросала Лоран требованиями, заказами, просьбами о костюмах, белье, туфлях, шляпах, модных журналах, принадлежностях косметики.
В новом сером шёлковом платье она была представлена Керном голове профессора Доуэля.
И так как это была мужская голова, Брике не могла не пококетничать.
И была очень польщена, когда голова Доуэля прохрипела:
— Отлично!
Вы отлично справились со своей задачей, коллега, поздравляю вас!
И Керн под руку с Брике, сияя, как новобрачный, вышел из комнаты.
— Садитесь, мадемуазель, — галантно сказал Керн, когда они пришли в его кабинет.
— Не знаю, как мне благодарить вас, господин профессор, — сказала она, томно опуская глаза и затем кокетливо взглянув на Керна.