Особой чувствительности прибор, приставленный к виску головы, отмечал пульсацию, механически вычерчивая кривую. Через сутки лента сменялась.
Содержимое баллонов пополнялось в отсутствие Лоран, до её прихода.
Мари постепенно привыкла к голове и даже сдружилась с нею.
Когда Лоран утром входила в лабораторию с порозовевшими от ходьбы и свежего воздуха щеками, голова слабо улыбалась ей и веки её дрожали в знак приветствия.
Голова не могла говорить.
Но между нею и Лоран скоро установился условный язык, хотя и очень ограниченный.
Опускание головою век означало «да», поднятие наверх — «нет».
Несколько помогали и беззвучно шевелящиеся губы.
— Как вы сегодня чувствуете себя? — спрашивала Лоран.
Голова улыбалась «тенью улыбки» и опускала веки: «хорошо, благодарю».
— Как провели ночь?
Та же мимика.
Задавая вопросы, Лоран проворно исполняла утренние обязанности.
Проверила аппараты, температуру, пульс.
Сделала записи в журнале.
Затем с величайшей осторожностью обмыла водой со спиртом лицо головы при помощи мягкой губки, вытерла гигроскопической ватой ушные раковины.
Сняла клочок ваты, повисший на ресницах.
Промыла глаза, уши, нос, рот, — в рот и нос для этого вводились особые трубки.
Привела в порядок волосы.
Руки её проворно и ловко касались головы.
На лице головы было выражение довольства.
— Сегодня чудесный день, — говорила Лоран.
— Синее-синее небо.
Чистый морозный воздух.
Так и хочется дышать всей грудью.
Смотрите, как ярко светит солнце, совсем по-весеннему.
Углы губ профессора Доуэля печально опустились.
Глаза с тоской глянули в окно и остановились на Лоран.
Она покраснела от лёгкой досады на себя.
С инстинктом чуткой женщины Лоран избегала говорить обо всём, что было недостижимо для головы и могло лишний раз напомнить об убожестве её физического существования.
Мари испытывала какую-то материнскую жалость к голове, как к беспомощному, обиженному природой ребёнку.
— Ну-с, давайте заниматься! — поспешно сказала Лоран, чтобы поправить ошибку.
По утрам, до прихода профессора Керна, голова занималась чтением.
Лоран приносила ворох последних медицинских журналов и книг и показывала их голове.
Голова просматривала.
На нужной статье шевелила бровями.
Лоран клала журнал на пюпитр, и голова погружалась в чтение.
Лоран привыкла, следя за глазами головы, угадывать, какую строчку голова читает, и вовремя переворачивать страницы.
Когда нужно было на полях сделать отметку, голова делала знак, и Лоран проводила пальцем по строчкам, следя за глазами головы и отмечая карандашом черту на полях.
Для чего голова заставляла делать отметки на полях, Лоран не понимала, при помощи же их бедного мимического языка не надеялась получить разъяснение и потому не спрашивала.
Но однажды, проходя через кабинет профессора Керна в его отсутствие, она увидала на письменном столе журналы со сделанными ею по указанию головы отметками.
А на листе бумаги рукой профессора Керна были переписаны отмеченные места.
Это заставило Лоран задуматься.
Вспомнив сейчас об этом, Мари не удержалась от вопроса.
Может быть, голове удастся как-нибудь ответить.
— Скажите, зачем мы отмечаем некоторые места в научных статьях?
На лице профессора Доуэля появилось выражение неудовольствия и нетерпения.
Голова выразительно посмотрела на Лоран, потом на кран, от которого шла трубка к горлу головы, и два раза подняла брови.
Это означало просьбу.
Лоран поняла, что голова хочет, чтобы открыли этот запретный кран.