Элизабет была слишком смущена, чтобы что-то сказать.
После непродолжительного молчания ее спутник добавил:
— Вы слишком великодушны, чтобы играть моим сердцем.
Если ваше отношение ко мне с тех пор, как мы с вами разговаривали в апреле, не изменилось, скажите сразу.
Мои чувства и все мои помыслы неизменны. Но вам достаточно произнести слово, и я больше не заговорю о них никогда.
Всей душой понимая неловкость его положения, Элизабет заставила себя ответить. И сразу, хоть и не очень красноречиво, она дала ему понять, что за истекшее время стала смотреть на него совсем по-другому .и теперь с благодарностью и радостью принимает его сегодняшние заверения.
Такого ощущения счастья, которое при этом его охватило, он еще никогда не испытывал. И он постарался выразить его столь пламенными и глубоко прочувствованными словами, какие могли найтись только у человека, охваченного истинной страстью.
Если бы Элизабет была способна взглянуть ему в глаза, она увидела бы, как красило его выражение искреннего восторга. Но хотя она не осмеливалась на него смотреть, она могла его слушать. И пока он высказывал ей, как много она для него значила, его привязанность к ней становилась для нее все дороже и дороже.
Они шли вперед, сами не зная куда.
Слишком многое нужно было обдумать, почувствовать, сказать, чтобы внимание могло сосредоточиться на чем-то постороннем.
Вскоре Элизабет обнаружила, что понять друг друга им во многом помогли усилия леди Кэтрин. Тетка и впрямь встретилась с ним, проезжая через Лондон, и рассказала ему о своей поездке в Лонгборн, о причине этой поездки и о разговоре с Элизабет. Особенно леди Кэтрин напирала на то, что ответы мисс Беннет ясно доказывали ее наглость и испорченность. Разумеется, она не сомневалась, что это поможет ей вырвать у племянника заверение, которого она не добилась в Лонгборне.
Но, на беду ее светлости, рассказ произвел обратное действие.
— Это вселило в меня надежду на то, — добавил он, — о чем я до той поры не смел и мечтать.
Я знал вашу прямоту и понимал, что если бы вы решительно были настроены против меня, то сказали бы об этом моей тетке без обиняков.
Покраснев и засмеявшись, она ответила:
— О да, вы достаточно знакомы с моей откровенностью. И вполне могли считать, что я на это способна.
После того как я разбранила вас прямо в лицо, мне, конечно, ничего не стоило высказать свое мнение о вас кому-нибудь из вашей родни.
— Но разве вы что-нибудь обо мне сказали, чего я не заслуживал?
И хотя ваше недовольство мной основывалось на ошибочных сведениях и исходило из ложных предпосылок, мое поведение в тот вечер было достойно самого сурового осуждения.
Оно было непростительным.
Я не могу о нем вспомнить без содрогания.
— Давайте не спорить о том, чья вина была в этот вечер больше, — сказала Элизабет.
— Каждый из нас, если судить строго, вел себя небезупречно. Надеюсь все же, что с той поры мы оба немного набрались учтивости.
— Я не могу себя простить так легко.
Память о том, что я тогда наговорил, — о моем поведении, манерах, словах, — все эти месяцы не давала мне покоя. Никогда не забуду вашего справедливого упрека.
«Если бы вы вели себя, как подобает благородному человеку…» — сказали вы тогда.
Вы не знаете, не можете вообразить, какую боль причинили мне этой фразой.
Хотя лишь спустя некоторое время я, признаюсь, понял, насколько вы были правы.
— Но мне даже в голову не приходило, что эти слова произведут такое действие.
Я вовсе не думала, что они вас так сильно заденут.
— Легко этому верю.
Вы ведь в самом деле тогда считали, что я лишен естественных человеческих чувств.
Я никогда не забуду выражения вашего лица, когда вы сказали, что я не мог бы найти ни одного способа предложить вам свою руку, который склонил бы вас ее принять.
— Прошу вас, не надо больше повторять сказанного мной в тот вечер.
Все это было ошибкой и должно быть забыто.
Мне уже давно стыдно об этом вспоминать.
Дарси коснулся своего письма.
— Интересно, — спросил он, — сразу ли оно заставило вас обо мне лучше подумать?
Когда вы его читали, вы ему верили?
Она рассказала, какое впечатление произвело на нее письмо и как постепенно рассеивалось ее предубеждение.
— Я знал, — сказал Дарси, — что оно причинит вам боль. Но это было необходимо.
Надеюсь, вы его уничтожили?
Мне было бы неприятно, если бы вы сейчас перечли некоторые места — особенно в первой части.
Я припоминаю отдельные фразы, за которые меня можно возненавидеть.
— Если, по вашему, для прочности моей привязанности это важно, я его сожгу. Но оно не может повлиять на мои чувства — они не настолько изменчивы. Хотя, как мы оба знаем, иногда они меняются.
— Когда я писал это письмо, — заметил Дарси, — мне казалось, что я холоден и спокоен. Но теперь-то я знаю, что оно было написано в минуту высочайшего душевного напряжения.
— Письмо поначалу и вправду резкое, хотя дальше оно становилось совсем другим.
Прощальная фраза — само милосердие.
Но давайте о нем не думать.
Чувства того, кто его писал, и той, которая его прочла, настолько изменились, что связанные с ним неприятные обстоятельства должны быть забыты.