Одна из моих философских заповедей, с которыми я еще вас познакомлю, гласит:
«Вспоминай что-нибудь только тогда, когда это доставляет тебе удовольствие».
— Признаюсь, я не очень-то высоко оцениваю подобную философию.
Вам в своих воспоминаниях настолько не в чем себя упрекнуть, что ваше спокойствие зиждется не на философии, а на основании более надежном — чистой совести.
Со мной все по-другому.
Я не смею, не должен отвергать приходящие в голову мучительные воспоминания.
Всю жизнь я был эгоистом если не по образу мыслей, то, во всяком случае, в поступках.
Когда я был ребенком, мне дали понятие о правильном и неправильном, но не показали, как надо лепить своей характер.
Мне привили хорошие принципы, но позволили следовать им с гордостью и высокомерием.
Будучи, на свою беду, единственным сыном (а в течение многих лет — и единственным ребенком), я был испорчен моими излишне великодушными родителями (мой отец был особенно добрым и отзывчивым человеком). Они допускали, одобряли, почти воспитывали во мне эгоизм и властность, пренебрежение ко всем, кто находился за пределами нашего семейного круга, презрение ко всему остальному миру, готовность ни во что не ставить ум и заслуги других людей по сравнению с моими собственными.
Таким я был от восьми до двадцати восьми лет. И таким бы я оставался до сих пор, если бы не вы, мой чудеснейший, мой дорогой друг Элизабет!
Чем только я вам не обязан!
Вы преподали мне урок, который поначалу показался мне, правда, горьким, но на самом деле был необыкновенно полезным.
Вы научили меня душевному смирению.
Я предложил вам руку, не сомневаясь, что она будет принята.
А вы мне показали, насколько при всех моих достоинствах я. не заслуживаю того, чтобы меня полюбила женщина, любовью которой стоит по-настоящему дорожить.
— Неужели вы тогда считали, что я могу принять ваше предложение?
— В том-то и дело!
Что скажете вы о моем тщеславии?
Мне казалось, вы добиваетесь, ждете моего признания.
— Стало быть, мое поведение в чем-то было неправильным, — хоть и против моего желания, поверьте.
Я вовсе не хотела вас обманывать. Но мой веселый нрав вполне мог завести меня не туда, куда следует.
Как вы должны были ненавидеть меня после этого вечера!
— Вас ненавидеть?
Быть может, вначале я и рассердился. Но вскоре мой гнев обрушился на того, кто его заслужил.
— Я едва решаюсь спросить, что вы обо мне подумали, встретившись со мной в Пемберли.
Вы осуждали меня за то, что я там появилась?
— Что вы, нисколько. Я просто был крайне удивлен.
— Вы не могли быть удивлены тогда больше, чем я.
Совесть подсказывала мне, что я вовсе не заслуживаю любезного обращения, и, признаюсь, я вполне ожидала, что со мной и поступят по заслугам.
— А мне хотелось тогда, — ответил Дарси, — оказать вам все внимание, на какое я был способен, и убедить вас, что я не злопамятен.
Я надеялся добиться прощения, старался рассеять дурное обо мне мнение, показав, что ваши укоры пошли мне на пользу. Не могу точно сказать, когда у меня появились и некоторые другие желания, — думаю, что не позже чем через полчаса после того, как я вас увидел.
Он рассказал, насколько она понравилась его сестре и как Джорджиану огорчило, что их знакомство было внезапно прервано. Отсюда рассказ его, естественно, перешел к тому, чем это было вызвано. И Элизабет узнала, что решение уехать из Дербишира на поиски Лидии созрело у него еще до того, как он покинул гостиницу. Его задумчивый и печальный вид в ту минуту объяснялся переживаемой им внутренней борьбой.
Она еще раз выразила ему свою благодарность, но для обоих это была слишком больная тема, и они скоро умолкли.
Пройдя незаметно несколько миль и взглянув на часы, они вдруг обнаружили, что им следовало уже вернуться домой.
Поинтересовавшись, куда могли запропаститься Бингли и Джейн, они заговорили об этой молодой паре.
Дарси радовался их обручению, о котором его друг немедленно ему рассказал.
— Скажите, вы были этим удивлены? — спросила Элизабет.
— Нисколько.
Перед отъездом я уже понимал, что обручение вот-вот состоится.
— Иными словами, вы на него дали согласие?
Я так и предполагала.
И хотя он стал против такого вывода возражать, она поняла, что дело обстояло именно так.
— Накануне моего отъезда в Лондон, — продолжал Дарси, — я признался ему в том, в чем, вероятно, должен был признаться гораздо раньше.
Я рассказал, насколько грубо и безосновательно вмешался в его судьбу.
Он был крайне удивлен, ибо ему это даже не приходило в голову.
Я сказал также, что, вероятно, ошибся, считая, что ваша сестра не отвечает на его чувства. При этом я убедился, что его склонность к ней не исчезла, и поэтому будущий счастливый союз не вызывал у меня сомнений.
То, как свободно он распоряжался поведением друга, не могло не вызвать ее улыбки.
— Вы сказали ему, что Джейн его любит, — спросила Элизабет, — на основе собственных наблюдений или со слов, услышанных от меня весной?
— Я убедился в этом своими глазами.