— Мне довелось провести с ним под одной кровлей четыре дня, и он показался мне человеком весьма неприятным.
— Не смею судить — приятный или неприятный он человек, — сказал Уикхем.
— Мне даже не подобает иметь такого мнения.
Слишком долго и хорошо я его знаю, чтобы быть беспристрастным судьей.
И все же, мне кажется, ваше мнение о Дарси удивило бы многих.
Быть может, где-нибудь в другом месте вы бы его даже не высказали. Здесь, конечно, другое дело.
Вы находитесь среди своих…
— Честное слово, я не сказала ничего, что не могла бы повторить в любом доме нашей округи, за исключением Незерфилда.
Он никому в Хартфордшире не нравится.
Гордость этого человека оттолкнула от него решительно всех.
И едва ли вы найдете кого-нибудь, кто отозвался бы о мистере Дарси лучше, чем я.
— Не стану прикидываться огорченным, что мистера Дарси или кого бы то ни было другого оценивают по заслугам, — сказал после небольшой паузы мистер Уикхем. — Однако с мистером Дарси это случается довольно редко.
Люди обычно бывают ослеплены его богатством и властью или подавлены его высокомерными барскими замашками. Его видят таким, каким он желает выглядеть сам.
— Даже поверхностное знакомство позволило почувствовать, насколько у него тяжелый характер.
Уикхем только покачал головой.
Когда ему удалось снова заговорить с Элизабет, он спросил: — И долго мистер Дарси проживет в этих местах?
— Вот уж не знаю. Когда я была в Незерфилде, об его отъезде не говорили.
Надеюсь, его пребывание по соседству не отразится на вашем намерении поступить в ***ширский полк?
— О нет! Мне незачем уступать ему дорогу.
Пусть сам уезжает, если не хочет со мной встречаться.
Мы не состоим в дружеских отношениях, и мне всегда тяжело его видеть. Но других причин избегать его, кроме тех, которые я могу открыть всему свету, не существует. Прежде всего это сознание причиненной мне жестокой обиды. А еще — мне мучительно больно оттого, что он сделался таким человеком.
Его отца, покойного мистера Дарси, я считал лучшим из смертных. Он был моим самым близким другом. И меня мучают тысячи трогательнейших воспоминаний, когда судьба сталкивает нас с молодым мистером Дарси.
Он причинил мне немало зла. Но я все бы ему простил, если бы он не опозорил память отца и не обманул так сильно его надежд.
Элизабет слушала его, затаив дыхание, чувствуя, что разговор захватывает ее все больше и больше. Однако деликатность темы помешала ее расспросам.
Мистер Уикхем перешел к предметам более общим: к городу Меритону, его окрестностям и, наконец, к его жителям. Одобрив все, что ему удалось повидать, он высказал тонкий, но вполне ощутимый комплимент местному обществу.
— При поступлении в ***ширский полк я прежде всего имел в виду завести здесь постоянные и притом приятные дружеские связи.
Я знал, что это прославленная и достойная войсковая часть. Но мой друг Денни особенно соблазнял меня своими рассказами о городе, в котором полк в настоящее время расквартирован. Сколько внимания проявляют здесь к офицерам! И как много приобрели они здесь приятных знакомств!
Да, общество, признаюсь, мне необходимо.
Я — человек, разочарованный в жизни, и душа моя не терпит одиночества.
У меня непременно должны быть занятия и общество.
Меня не готовили к военной карьере. Но, волею обстоятельств, теперь это — лучшее, на что я могу рассчитывать.
Увы, моей сферой должна была стать церковь. Меня воспитывали для духовной стези. И я бы уже располагал отличным приходом, будь это угодно джентльмену, которого мы упомянули в нашей беседе.
— Неужели это возможно?
— О да, покойный мистер Дарси предназначал для меня лучший приход в своих владениях — сразу же после того, как в нем должна была открыться вакансия.
Он был моим крестным отцом и не чаял во мне души.
Заботу его обо мне нельзя описать словами.
Он так хотел меня обеспечить и верил, что это ему удалось! Но приход освободился и… достался другому.
— Боже правый! — воскликнула Элизабет. — Это неслыханно!
Как мог мистер Дарси пренебречь волей отца?!
И вы для своей защиты не обратились к закону?
— Формальные недоговоренности в посмертных бумагах не позволили мне искать в нем опоры… Человек чести не усомнился бы в воле покойного, но мистер Дарси предпочел подвергнуть ее своему толкованию. Эту часть завещания он объявил только условной рекомендацией и осмелился утверждать, что я утратил свои права из-за моего легкомыслия, моей расточительности, короче говоря, решительно всех пороков или же попросту никаких.
Верно лишь то, что два года тому назад приход оказался свободным, — как раз тогда, когда я по возрасту мог этим воспользоваться, — но я его не получил. И столь же верно, что я не могу обвинить себя в каком-нибудь проступке, из-за которого я должен был бы его лишиться.
У меня горячий, несдержанный нрав. И, быть может, я слишком вольно высказывал свое мнение о молодом Дарси, признаюсь, иногда даже прямо ему в лицо.
Ничего худшего я не припомню.
Все дело в том, что мы с ним слишком разные люди и что он меня ненавидит.
— Но это чудовищно!
Он заслуживает публичного осуждения!
— Рано или поздно он этого дождется. Но это не будет исходить от меня.
Пока я помню Дарси-отца, я не могу очернить или разоблачить Дарси-сына.
Элизабет вполне оценила его благородные чувства, отметив про себя, как хорош он был в тот момент, когда о них говорил.