Это пребывание в атмосфере высшей утонченности и хороших манер неизбежно должно было оказать на нее и более глубокое влияние.
Говорят, что хорошие привычки лучше хороших принципов. Возможно, хорошие манеры лучше хороших привычек.
Родительские поучения могут и не спасти от гибели вашу пуританскую совесть; но если вы выпрямитесь на стуле, не касаясь спинки, и сорок раз повторите слова «призмы, пилигримы», сатана отыдет от вас.
И когда Нэнси прибегала к ван-олстин-фишеровской интонации, ее охватывал гордый трепет noblesse oblige[2].
В этой универсальной школе были и другие источники познания.
Когда вам доведется увидеть, что несколько продавщиц собрались в тесный кружок и позвякивают дутыми браслетами в такт, по-видимому, легкомысленной беседе, не думайте, что они обсуждают челку модницы Этель.
Может быть, этому сборищу не хватает спокойного достоинства мужского законодательного собрания, но важность его равна важности первого совещания Евы и ее старшей дочери о том, как поставить Адама на место.
Это — Женская Конференция Взаимопомощи и Обмена Стратегическими Теориями Нападения на и Защиты от Мира, Который есть Сцена, и от Зрителя-Мужчины, упорно Бросающего Букеты на Таковую.
Женщина — самое беспомощное из земных созданий, грациозная, как лань, но без ее быстроты, прекрасная, как птица, но без ее крыльев, полная сладости, как медоносная пчела, но без ее… Лучше бросим метафору — среди нас могут оказаться ужаленные.
На этом военном совете обмениваются оружием и делятся опытом, накопленным в жизненных стычках.
— А я ему говорю: «Нахал! — говорит Сэди. — Как вы смеете говорить мне такие вещи?
За кого вы меня принимаете?» А он мне отвечает…
Головы-черные, каштановые, рыжие, белокурые и золотистые — сближаются.
Сообщается ответ, и совместно решается, как в дальнейшем парировать подобный выпад на дуэли с общим врагом-мужчиной.
Так Нэнси училась искусству защиты, а для женщины успешная защита означает победу.
Учебная программа универсального магазина весьма обширна.
И, пожалуй, ни один колледж не подготовил бы Нэнси так хорошо для осуществления ее заветного желания — выиграть в брачной лотерее.
Ее прилавок был расположен очень удачно.
Рядом находился музыкальный отдел, и она познакомилась с произведениями крупнейших композиторов, по крайней мере настолько, насколько это требовалось, чтобы сойти за тонкую ценительницу в том неведомом «высшем свете», куда она робко надеялась проникнуть.
Она впитывала возвышающую атмосферу художественных безделушек, красивых дорогих материй и ювелирных изделий, которые для женщины почти заменяют культуру.
Честолюбивые стремления Нэнси недолго оставались тайной для ее подруг.
«Смотри, вон твой миллионер, Нэнси!» — раздавалось кругом, когда к ее прилавку приближался покупатель подходящей внешности.
Постепенно у мужчин, слонявшихся без дела по магазину, пока их дамы занимались покупками, вошло в привычку останавливаться у прилавка с носовыми платками и не спеша перебирать батистовые квадратики Их привлекали поддельный светский тон Нэнси и ее неподдельная изящная красота.
Желающих полюбезничать с ней было много.
Некоторые из них, возможно, были миллионерами, остальные прилагали все усилия, чтобы сойти за таковых.
Нэнси научилась различать.
Сбоку от ее прилавка было окно; за ним были видны ряды машин, ожидавших внизу покупателей.
И Нэнси узнала, что автомобили, как и их владельцы, имеют свое лицо.
Однажды обворожительный джентльмен, ухаживая за ней с видом короля Кофетуа, купил четыре дюжины носовых платков.
Когда он ушел, одна из продавщиц спросила:
— В чем дело, Нэн? Почему ты его спровадила?
По-моему, товар что надо.
— Он-то? — сказала Нэнси с самой холодной, самой любезной, самой безразличной улыбкой из арсенала миссис ван Олстин Фишер. — Не для меня.
Я видела, как он подъехал.
Машина в двенадцать лошадиных сил, и шофер — ирландец.
А ты заметила, какие платки он купил — шелковые!
И у него кольцо с печаткой.
Нет, мне подделок не надо.
У Двух самых «утонченных» дам магазина — заведующей отделом и кассирши — были «шикарные» кавалеры; которые иногда приглашали их в ресторан.
Как-то они предложили Нэнси пойти те ними.
Обед происходив в одном из тех модных кафе, где заказы на столики к Новому году принимаются за год вперед.
«Шикарных» кавалеров было двое: один был лыс (его волосы развеял вихрь удовольствий — это нам достоверно известно), другой — молодой человек, который чрезвычайно убедительно доказывал свою значительность и пресыщенность жизнью, — во-первых, он клялся, что вино никуда не годится, а во-вторых, носил брильянтовые запонки.
Этот юноша узрел в Нэнси массу неотразимых достоинств.
Он вообще был неравнодушен к продавщицам, а в этой безыскусственная простота ее класса соединялась с манерами его круга.
И вот на следующий день он явился в магазин и сделал ей формальное предложение руки и сердца над коробкой платочков из беленого ирландского полотна.
Нэнси отказала.
В течение всей их беседы каштановая прическа помпадур по соседству напрягала зрение и слух.
Когда отвергнутый влюбленный удалился, на голову Нэнси полились ядовитые потоки упреков и негодования.
— Идиотка!
Это же миллионер — племянник самого ван Скиттлза.