Я все время имею дело с богатыми и воспитанными людьми, — хоть я их только обслуживаю, — и можешь быть уверена, что я Ничего не пропускаю.
— Изловила своего миллионщика? — насмешливо фыркнула Лу.
— Пока еще нет, — ответила Нэнси.
— Выбираю.
— Боже ты мой, выбирает!
Смотри, Нэн, не упусти, если подвернется хоть один даже с неполным миллионом.
Да ты шутишь — миллионеры и не думают о работницах вроде нас с тобой.
— Тем хуже для них, — сказала Нэнси рассудительно, — кое-кто из нас научил бы их обращаться с деньгами.
— Если какой-нибудь со мной заговорит, — хохотала Лу, — я просто в обморок хлопнусь!
— Это потому, что ты с ними не встречаешься.
Разница только в том, что с этими щеголями надо держать ухо востро.
Лу, а тебе не кажется, что подкладка из красного шелка чуть-чуть ярковата для такого пальто?
Лу оглядела простенький оливково-серый жакет подруги.
— По-моему, нет — разве что рядом с твоей линялой тряпкой.
— Этот жакет, — удовлетворенно сказала Нэнси, — точно того же покроя, как у миссис ван Олстин Фишер.
Материал обошелся мне в три девяносто восемь — долларов на сто дешевле, чем ей.
— Не знаю, — легкомысленно рассмеялась Лу, — клюнет ли миллионер на такую приманку.
Чего доброго, я раньше тебя изловлю золотую рыбку.
Поистине, только философ мог бы решить, кто из подруг прав.
Лу, лишенная той гордости и щепетильности, которая заставляет десятки тысяч девушек трудиться за гроши в магазинах и конторах, весело громыхала утюгом в шумной и душной прачечной.
Заработка хватало ей с избытком, пышность ее туалетов все возрастала, и Лу, уже начинала бросать косые взгляды на приличный, но такой неэлегантный костюм Дэна — Дэна стойкого, постоянного, неизменного.
А Нэнси принадлежала к десяткам тысяч.
Шелка и драгоценности, кружева и безделушки, духи и музыка, весь этот мир изысканного вкуса создан для женщины, это ее законный удел.
Если этот мир нужен ей, если он для нее — жизнь, то пусть она живет в нем.
И она не предает, как Исав, права, данные ей рождением. Похлебка же ее нередко скудна.
Такова была Нэнси. Она процветала в атмосфере магазина и со спокойной уверенностью съедала скромный ужин и обдумывала дешевые платья.
Женщину она уже узнала, и теперь изучала свою дичь — мужчину, его обычаи и достоинства.
Настанет день, когда она уложит желанную добычу: самую большую, самую лучшую — обещала она себе.
Ее заправленный светильник, не угасал, и она готова была принять жениха, когда бы он ни пришел.
Но — может быть, бессознательно — она узнала еще кое-что.
Мерка, с которой она подходила к жизни, незаметно менялась.
Порою знак доллара тускнел перед ее внутренним взором и вместо него возникали слова: «искренность», «честь», а иногда и просто «доброта».
Прибегнем к сравнению. Бывает, что охотник за лосем в дремучем лесу вдруг выйдет на цветущую поляну, где ручей журчит о покое и отдыхе.
В такие минуты сам Немврод[3] опускает копье.
Иногда Нэнси думала — так ли уж нужен каракуль сердцам, которые он покрывает?
Как-то в четверг вечером Нэнси вышла из магазина и, перейдя Шестую авеню, направилась к прачечной.
Лу и Дэн неделю назад пригласили ее на музыкальную комедию.
Когда она подходила к прачечной, оттуда вышел Дэн.
Против обыкновения, лицо его было хмуро.
— Я зашел спросить, не слышали ли они чего-нибудь о ней, — сказал он.
— О ком? — спросила Нэнси.
— Разве Лу не здесь?
— Я думал, вы знаете, — сказал Дэн.
— С понедельника она не была ни тут, ни у себя.
Она забрала вещи.
Одной из здешних девушек она сказала, что собирается в Европу.
— Неужели никто ее не видел? — спросила Нэнси.
Дэн жестко посмотрел на нее. Его рот был угрюмо сжат, а серые глаза холодны, как сталь.
— В прачечной говорят, — неприязненно сказал он, — что ее видели вчера в автомобиле.
Наверное, с одним из этих миллионеров, которыми вы с Лу вечно забивали себе голову.