— Ну, друг! что скажешь хорошенького? — начинает Порфирий Владимирыч.
— Да вот, сударь, ржицы бы…
— Что так! свою-то, видно, уж съели?
Ах, ах, грех какой!
Вот кабы вы поменьше водки пили, да побольше трудились, да богу молились, и землица-то почувствовала бы!
Где нынче зерно — смотришь, ан в ту пору два или три получилось бы!
Занимать-то бы и не надо!
Фока как-то нерешительно улыбается вместо ответа.
— Ты думаешь, бог-то далеко, так он и не видит? — продолжает морализировать Порфирий Владимирыч, — ан бог-то — вот он он.
И там, и тут, и вот с нами, покуда мы с тобой говорим, — везде он!
И все он видит, все слышит, только делает вид, будто не замечает.
Пускай, мол, люди своим умом поживут; посмотрим, будут ли они меня помнить!
А мы этим пользуемся, да вместо того чтоб богу на свечку из достатков своих уделить, мы — в кабак да в кабак!
Вот за это за самое и не подает нам бог ржицы — так ли, друг?
— Это уж что говорить!
Это так точно!
— Ну, так вот видишь ли, и ты теперь понял.
А почему понял? потому что бог милость свою от тебя отвратил.
Уродись у тебя ржица, ты бы и опять фордыбачить стал, а вот как бог-то…
— Справедливо это, и кабы ежели мы…
— Постой! дай я скажу!
И всегда так бывает, друг, что бог забывающим его напоминает об себе.
И роптать мы на это не должны, а должны понимать, что это для нашей же пользы делается.
Кабы мы бога помнили, и он бы об нас не забывал.
Всего бы нам подал: и ржицы, и овсеца, и картофельцу — на, кушай!
И за скотинкой бы за твоей наблюл — вишь, лошадь-то у тебя! в чем только дух держится! и птице, ежели у тебя есть, и той бы настоящее направление дал!
— И это вся ваша правда, Порфирий Владимирыч.
— Бога чтить, это — первое, а потом — старших, которые от самих царей отличие получили, помещиков, например.
— Да мы, Порфирий Владимирыч, и то, кажется…
— Тебе вот «кажется», а поразмысли да посуди — ан, может, и не так на поверку выйдет.
Теперь, как ты за ржицей ко мне пришел, грех сказать! очень ты ко мне почтителен и ласков; а в позапрошлом году, помнишь, когда жнеи мне понадобились, а я к вам, к мужичкам, на поклон пришел? помогите, мол, братцы, вызвольте! вы что на мою просьбу ответили? самим, говорят, жать надо!
Нынче, говорят, не прежнее время, чтоб на господ работать, нынче — воля!
Воля, а ржицы нет!
Порфирий Владимирыч учительно взглядывает на Фоку; но тот не шелохнется, словно оцепенел.
— Горды вы очень, от этого самого вам и счастья нет.
Вот я, например: кажется, и бог меня благословил, и царь пожаловал, а я — не горжусь!
Как я могу гордиться! что я такое! червь! козявка! тьфу!
А бог-то взял да за смиренство за мое и благословил меня!
И сам милостию своею взыскал, да и царю внушил, чтобы меня пожаловал.
— Я так, Порфирий Владимирыч, мекаю, что прежде, при помещиках, не в пример лучше было! — льстит Фока.
— Да, брат, было и ваше времечко! попраздновали, пожили!
Всего было у вас, и ржицы, и сенца, и картофельцу!
Ну, да что уж, старое поминать! я не злопамятен; я, брат, давно об жнеях позабыл, только так, к слову вспомнилось!
Так как же ты говоришь, ржицы тебе понадобилось?
— Да, ржицы бы…
— Купить, что ли, собрался?
— Где купить! в одолжение, значит, до новой!
— Ахти-хти!
Ржица-то, друг, нынче кусается!
Не знаю уж, как и быть мне с тобой…