Порфирий Владимирыч впадает в минутное раздумье, словно и действительно не знает, как ему поступить. «И помочь человеку хочется, да и ржица кусается…»
— Можно, мой друг, можно и в одолжение ржицы дать, — наконец говорит он, — да, признаться сказать, и нет у меня продажной ржи: терпеть не могу божьим даром торговать!
Вот в одолжение — это так, это я с удовольствием.
Я, брат, ведь помню: сегодня я тебя одолжу, а завтра — ты меня одолжишь!
Сегодня у меня избыток — бери, одолжайся! четверть хочешь взять — четверть бери! осьминка понадобилась — осьминку отсыпай!
А завтра, может быть, так дело повернет, что и мне у тебя под окошком постучать придется: одолжи, мол, Фокушка, ржицы осьминку — есть нечего!
— Где уж! пойдете ли, сударь, вы!..
— Я-то не пойду, а к примеру… И не такие, друг, повороты на свете бывают!
Вон в газетах пишут: какой столб Наполеон был, да и тот прогадал, не потрафил.
Так-то, брат.
Сколько же тебе требуется ржицы-то?
— Четвертцу бы, коли милость ваша будет.
— Можно и четвертцу.
Только зараньше я тебе говорю: кусается, друг, нынче рожь, куда как кусается!
Так вот как мы с тобой сделаем: я тебе шесть четверичков отмерить велю, а ты мне, через восемь месяцев, два четверичка приполнцу отдашь — так оно четвертца в аккурат и будет!
Процентов я не беру, а от избытка ржицей…
У Фоки даже дух занялся от Иудушкинова предложения; некоторое время он ничего не говорит, только лопатками пошевеливает.
— Не многовато ли будет, сударь? — наконец произносит он, очевидно робея.
— А много — так к другим обратись!
Я, друг, не неволю, а от души предлагаю.
Не я за тобой посылал, сам ты меня нашел.
Ты — с запросцем, я — с ответцем.
Так-то, друг!
— Так-то так, да словно бы приполну-то уж много?
— Ах, ах, ах!
А я еще думал, что ты — справедливый мужик, степенный!
Ну, а мне-то, скажи, чем мне-то жить прикажешь?
Я-то откуда расходы свои должен удовлетворять?
Ведь у меня сколько расходов — знаешь ли ты?
Конца-краю, голубчик, расходам у меня не видно.
Я и тому дай, и другого удовлетвори, и третьему вынь да положь!
Всем надо, все Порфирий Владимирыча теребят, а Порфирий Владимирыч отдувайся за всех!
Опять и то, кабы я купцу рожь продал — я бы денежки сейчас на стол получил.
Деньги, брат, — святое дело.
С деньгами накуплю я себе билетов, положу в верное место и стану пользоваться процентами!
Ни заботушки мне, ни горюшка, отрезал купончик — пожалуйте денежки!
А за рожью-то я еще походи, да похлопочи около нее, да постарайся!
Сколько ее усохнет, сколько на россыпь пойдет, сколько мышь съест!
Нет, брат, деньги — как можно!
И давно бы мне за ум взяться пора! давно бы в деньги все обратить, да и уехать от вас!
— А вы с нами, Порфирий Владимирыч, поживите.
— И рад бы, голубчик, да сил моих нет.
Кабы прежние силы, конечно, еще пожил бы, повоевал бы.
Нет! пора, пора на покой!
Уеду отсюда к Троице-Сергию, укроюсь под крылышко угоднику — никто и не услышит меня.
А уж мне-то как хорошо будет: мирно, честно, тихо, ни гвалту, ни свары, ни шума — точно на небеси!
Словом сказать, как ни вертится Фока, а дело слаживается, как хочется Порфирию Владимирычу.
Но этого мало: в самый момент, когда Фока уж согласился на условия займа, является на сцену какая-то Шелепиха.
Так, пустошонка ледащая, с десятинку покосцу, да и то вряд ли… Так вот бы…
— Я тебе одолжение делаю — и ты меня одолжи, — говорит Порфирий Владимирыч, — это уж не за проценты, а так, в одолжение!