Действительно, это была Аннинька. Но она до такой степени изменилась, что почти не было возможности узнать ее.
В Головлево явилась на этот раз уж не та красивая, бойкая и кипящая молодостью девушка, с румяным лицом, серыми глазами навыкате, с высокой грудью и тяжелой пепельной косой на голове, которая приезжала сюда вскоре после смерти Арины Петровны, а какое-то слабое, тщедушное существо с впалой грудью, вдавленными щеками, с нездоровым румянцем, с вялыми телодвижениями, существо сутулое, почти сгорбленное.
Даже великолепная ее коса выглядела как-то мизерно, и только глаза, вследствие общей худобы лица, казались еще больше, нежели прежде, и горели лихорадочным блеском.
Евпраксеюшка долгое время вглядывалась в нее, как в незнакомую, но наконец-таки узнала.
— Барышня! вы ли? — вскрикнула она, всплеснув руками.
— Я.
А что?
Сказавши это, Аннинька тихонько засмеялась, точно хотела прибавить: да, вот как! отделали-таки меня!
— Дядя здоров? — спросила она.
— Что дяденька! так ништо… Только слава, что живут, а то и не видим их почесть никогда!
— Что же с ним?
— Да так… от скуки, видно, с ними сделалось…
— Неужто и на бобах разводить перестал?
— Нынче они, барышня, молчат.
Все говорили и вдруг замолчали.
Слышим иногда, как промежду себя в кабинете что-то разговаривают и даже смеются будто, а выдут в комнаты — и опять замолчат.
Сказывают, с покойным ихним братцем, Степаном Владимирычем, то же было… Все были веселы — и вдруг замолчали.
Вы-то, барышня, все ли здоровы?
Аннинька только махнула рукою в ответ.
— Сестрица все ли здорова?
— Уже целый месяц, как в Кречетове при большой дороге в могиле лежит.
— Чтой-то, спаси господи! уж и при дороге?
— Известно, как самоубийц хоронят.
— Господи! все барышни были — и вдруг сами на себя ручку наложили… Как же это так?
— Да, сперва «были барышни», а потом отравились — только и всего.
А я вот струсила, жить захотела! к вам вот приехала!
Ненадолго, не пугайтесь… умру!
Евпраксеюшка глядела на нее во все глаза, словно не понимала.
— Что на меня глядите? хороша?
Ну, какова есть… А впрочем, после об этом… после… Теперь велите-ка ямщика рассчитать да дядю предупредите.
Говоря это, она вынула из кармана старенький портмоне и достала оттуда две желтеньких бумажки.
— А вот и имущество мое! — прибавила она, указывая на жиденький чемодан, — тут все: и родовое, и благоприобретенное!
Иззябла я, Евпраксеюшка, очень иззябла!
Вся я больна, ни одной косточки во мне не больной нет, а тут, как нарочно, холодище… Еду, да об одном только думаю: вот доберусь до Головлева, так хоть умру в тепле!
Водки бы мне… есть у вас?
— Да вы бы, барышня, чайку лучше; самовар сейчас будет готов.
— Нет, чай — потом, а теперь водки бы… Вы дяде, впрочем, не сказывайте об водке-то покуда… Все само собой после увидится.
Покамест в столовой накрывали к чаю, явился и Порфирий Владимирыч.
В свою очередь и Аннинька с изумлением встретилась с ним: до такой степени он похудел, выцвел и задичал.
Он обошелся с Аннинькой как-то странно: не то чтобы прямо холодно, а как будто ему до нее совсем дела нет.
Говорил мало, вынужденно, точно актер, с трудом припоминающий фразы из давнишних ролей. Вообще был рассеян, как будто в голове его в это время шла совсем другая и очень важная работа, от которой его досадным образом оторвали по пустякам.
— Ну вот, ты и приехала! — сказал он, — чего хочешь? чаю? кофею? распорядись!
В прежнее время, при родственных свиданиях, роль чувствительного человека обыкновенно разыгрывал Иудушка, но на этот раз расчувствовалась Аннинька, и расчувствовалась взаправду.
Должно быть, очень у нее наболело внутри, потому что она бросилась к Порфирию Владимирычу на грудь и крепко его обняла.
— Дядя! я к вам! — крикнула она и вдруг залилась слезами.
— Ну что ж! милости просим! комнат у меня довольно — живи!
— Больна я, дяденька! очень, очень больна!
— А больна, так богу молиться надо!
Я и сам, когда болен, — все молитвой лечусь!
— Умирать я приехала к вам, дядя!