Меня внизу ждут наши.
И Кукишев там.
Едем?
Но Аннинька продолжала молчать.
— Ну, подумай, коли есть над чем думать… А когда надумаешь — приходи!
Прощай!
17-го сентября, в день Любинькиных именин, афиша самоварновского театра возвещала экстраординарное представление.
Аннинька явилась вновь в роли «Прекрасной Елены», и в тот же вечер, «на сей только раз», роль Ореста выполнила девица Погорельская 2-я, то есть Любинька.
К довершению торжества и тоже «на сей только раз», девицу Налимову одели в трико и коротенькую визитку, слегка тронули лицо сажей, вооружили железным листом и выпустили на сцену в роли кузнеца Клеона.
Ввиду всего этого, и публика была как-то восторженно настроена.
Едва показалась из-за кулис Аннинька, как ее встретил такой гвалт, что она, совсем уже отвыкшая от оваций, почувствовала, что к ее горлу подступают рыдания.
А когда в третьем акте, в сцене ночного пробуждения, она встала с кушетки почти обнаженная, то в зале поднялся в полном смысле слова стон.
Так что один чересчур наэлектризованный зритель крикнул появившемуся в дверях Менелаю:
«Да уйди ты, постылый человек, вон!»
Аннинька поняла, что публика простила ее.
С своей стороны, Кукишев, во фраке, в белом галстуке и белых перчатках, с достоинством заявлял о своем торжестве и в антрактах поил в буфете шампанским знакомых и незнакомых.
Наконец, и антрепренер театра, преисполненный ликования, явился в уборную Анниньки и, встав на колени, сказал:
— Ну вот, барышня, теперь — вы паинька! И потому с нынешнего же вечера, по-прежнему, переводитесь на высший оклад с соответствующим числом бенефисов-с!
Одним словом, все ее хвалили, все поздравляли и заявляли о сочувствии, так что она и сама, сначала робевшая и как бы не находившая места от гнетущей тоски, совершенно неожиданно прониклась убеждением, что она… выполнила свою миссию!
После спектакля все отправились к имениннице, и тут поздравления усугубились.
В квартире Любиньки собралась такая толпа и сразу так надымила табаком, что трудно было дышать.
Сейчас же сели за ужин, и полилось шампанское.
Кукишев ни на шаг не отходил от Анниньки, которая, по-видимому, была слегка смущена, но в то же время уже не тяготилась этим ухаживанием.
Ей казалось немножко смешно, но и лестно, что она так легко приобрела себе этого рослого и сильного купчину, который шутя может подкову согнуть и разогнуть и которому она может все приказать, и что захочет, то с ним и сделает.
За ужином началось общее веселье, то пьяное, беспорядочное веселье, в котором не принимают участия ни ум, ни сердце и от которого на другой день болит голова и ощущаются позывы на тошноту.
Только один из присутствующих, трагик Милославский 10-й, глядел угрюмо и, уклоняясь от шампанского, рюмка за рюмкой хлопал водку-простеца.
Что касается до Анниньки, то она некоторое время воздерживалась от «упоения»; но Кукишев был так настоятелен и так жалко умолял на коленях:
«Анна Семеновна! за вами дюбет-с (debet)! Позвольте просить-с! за наше блаженство-с! совет да любовь-с!
Сделайте ваше одолжение-с!» — что ей хоть и досадно было видеть его глупую фигуру и слушать его глупые речи, но она все-таки не могла отказаться и не успела опомниться, как у нее закружилась голова.
Любинька, с своей стороны, была так великодушна, что сама предложила Анниньке спеть
«Ах, как было мне приятно с этим милым усачом», что последняя и выполнила с таким совершенством, что все воскликнули:
«Вот это так уж точно… по-Матрешиному!»
Взамен того, Любинька мастерски спела куплеты о том, как приятно быть подполковником, и всех сразу убедила, что это настоящий ее жанр, в котором у нее точно так же нет соперниц, как у Анниньки — в песнях с цыганским пошибом.
В заключение Милославский 10-й и девица Налимова представили «сцену-маскарад», в которой трагик декламировал отрывки из «Уголино» («Уголино», трагедия в 5-ти действиях, соч. Н. Полевого), а Налимова подавала ему реплики из неизданной трагедии Баркова.
Выходило нечто до такой степени неожиданное, что девица Налимова чуть-чуть не затмила девиц Погорельских и не сделалась героинею вечера.
Было уже почти светло, когда Кукишев, оставивши дорогую именинницу, усаживал Анниньку в коляску.
Благочестивые мещане возвращались от заутрени и, глядя на расфранченную и слегка пошатывавшуюся девицу Погорельскую 1-ю, угрюмо ворчали:
— Люди из церкви идут, а они вино жрут… пропасти на вас нет!
От сестры Аннинька отправилась уже не в гостиницу, а на свою квартиру, маленькую, но уютную и очень мило отделанную.
Туда же следом за ней вошел и Кукишев.
Вся зима прошла в каком-то неслыханном чаду.
Аннинька окончательно закружилась, и ежели по временам вспоминала об «сокровище», то только для того, чтобы сейчас же мысленно присовокупить:
«Какая я, однако ж, была дура!»
Кукишев, под влиянием гордого сознания, что его идея насчет «крали» равного достоинства с Любинькой осуществилась, не только не жалел денег, но, подстрекаемый соревнованием, выписывал непременно два наряда, когда Люлькин выписывал только один, и ставил две дюжины шампанского, когда Люлькин ставил одну.
Даже Любинька начала завидовать сестре, потому что последняя успела за зиму накопить сорок выигрышных билетов, кроме порядочного количества золотых безделушек с камешками и без камешков.
Они, впрочем, опять сдружились и решили все накопленное хранить сообща.
При этом Аннинька все еще о чем-то мечтала и в интимной беседе с сестрой говорила:
— Когда все это кончится, то мы поедем в Погорелку.
У нас будут деньги, и мы начнем хозяйничать.
На что Любинька очень цинично возражала: — А ты думаешь, что это когда-нибудь кончится… дура!