Напрасно мечта усиливается создать ангельчиков с серебряными крылышками — из-за этих ангельчиков неумолимо выглядывают Кукишевы, Люлькины, Забвенные, Папковы… Господи! да неужто же все утрачено? неужто даже способность лгать, обманывать себя — и та потонула в ночных кутежах, в вине и разврате?
Надо, однако ж, как-нибудь убить это прошлое, чтоб оно не отравляло крови, не рвало на куски сердца!
Надо, чтоб на него легло что-нибудь тяжелое, которое раздавило бы его, уничтожило бы совсем, дотла!
И как все это странно и жестоко сложилось! нельзя даже вообразить себе, что возможно какое-нибудь будущее, что существует дверь, через которую можно куда-нибудь выйти, что может хоть что-нибудь случиться.
Ничего случиться не может.
И что всего несноснее: в сущности, она уже умерла, и между тем внешние признаки жизни — налицо.
Надо было тогда кончать, вместе с Любинькой, а она зачем-то осталась.
Как не раздавила ее та масса срама, которая в то время со всех сторон надвинулась на нее?
И каким ничтожным червем нужно быть, чтобы выползти из-под такой груды разом налетевших камней?
Вопросы эти заставляли ее стонать. Она бегала и кружилась по зале, стараясь угомонить взбудораженные воспоминания.
А навстречу так и плыли: и герцогиня Герольштейнская, потрясающая гусарским ментиком, и Клеретта Анго, в подвенечном платье, с разрезом впереди до самого пояса, и Прекрасная Елена, с разрезами спереди, сзади и со всех боков… Ничего, кроме бесстыдства и наготы… вот в чем прошла вся жизнь!
Неужели все это было?
Около семи часов дом начинал вновь пробуждаться.
Слышались приготовления к предстоящему чаю, а наконец раздавался и голос Порфирия Владимирыча.
Дядя и племянница садились у чайного стола, разменивались замечаниями о проходящем дне, но так как содержание этого дня было скудное, то и разговор оказывался скудный же.
Напившись чаю и выполнив обряд родственного целования на сон грядущий, Иудушка окончательно заползал в свою нору, а Аннинька отправлялась в комнату к Евпраксеюшке и играла с ней в мельники.
С 11-ти часов начинался разгул.
Предварительно удостоверившись, что Порфирий Владимирыч угомонился, Евпраксеюшка ставила на стол разное деревенское соленье и графин с водкой.
Припоминались бессмысленные и бесстыжие песни, раздавались звучи гитары, и в промежутках между песнями и подлым разговором Аннинька выпивала.
Пила она сначала «по-кукишевски», хладнокровно, «господи баслави!», но потом постепенно переходила в мрачный тон, начинала стонать, проклинать…
Евпраксеюшка смотрела на нее и «жалела».
— Посмотрю я на вас, барышня, — говорила она, — и так мне вас жалко! так жалко?
— А вы выпейте вместе — вот и не жалко будет! — возражала Аннинька.
— Нет, мне как возможно!
Меня и то уж из-за дяденьки вашего чуть из духовного звания не исключили, а ежели да при этом…
— Ну, нечего, стало быть, и разговаривать.
Давайте-ка лучше я вам «Усача» спою.
Опять раздавалось бренчанье гитары, опять поднимался гик: и-ах! и-ох!
Далеко за полночь на Анниньку, словно камень, сваливался сон. Этот желанный камень на несколько часов убивал ее прошедшее и даже угомонял недуг.
А на другой день, разбитая, полуобезумевшая, она опять выползала из-под него и опять начинала жить.
И вот, в одну из таких паскудных ночей, когда Аннинька лихо распевала перед Евпраксеюшкой репертуар своих паскудных песен, в дверях комнаты вдруг показалась изнуренная, мертвенно-бледная фигура Иудушки.
Губы его дрожали; глаза ввалились и, при тусклом мерцании пальмовой свечи, казались как бы незрящими впадинами; руки были сложены ладонями внутрь.
Он постоял несколько секунд перед обомлевшими женщинами и затем, медленно повернувшись, вышел.
***
Бывают семьи, над которыми тяготеет как бы обязательное предопределение.
Особливо это замечается в среде той мелкой дворянской сошки, которая, без дела, без связи с общей жизнью и без правящего значения, сначала ютилась под защитой крепостного права, рассеянная по лицу земли русской, а ныне уже без всякой защиты доживает свой век в разрушающихся усадьбах.
В жизни этих жалких семей и удача, и неудача — все как-то слепо, не гадано, не думано.
Иногда над подобной семьей вдруг прольется как бы струя счастья.
У захудалых корнета и корнетши, смирно хиреющих в деревенском захолустье, внезапно появляется целый выводок молодых людей, крепоньких, чистеньких, проворных и чрезвычайно быстро усвояющих жизненную суть. Одним словом, «умниц». Все всплошь умницы — и юноши и юницы.
Юноши — отлично кончают курс в «заведениях» и уже на школьных скамьях устраивают себе связи и покровительства.
Вовремя умеют выказать себя скромными (j'aime cette modestie! [5 - мне нравится эта скромность! (фр.)] — говорят про них начальники) и вовремя же — самостоятельными (j'aime cette independance! [6 - мне нравится эта независимость! (фр.)]; чутко угадывают всякого рода веяния, и ни с одним из них не порывают, не оставив назади надежной лазейки.
Благодаря этому они на всю жизнь обеспечивают для себя возможность без скандала и во всякое время сбросить старую шкуру и облечься в новую, а в случае чего и опять надеть старую шкуру. Словом сказать, это истинные делатели века сего, которые всегда начинают искательством и почти всегда кончают предательством.
Что же касается до юниц, то и они, в мере своей специальности, содействуют возрождению семьи, то есть удачно выходят замуж, и затем обнаруживают столько такта в распоряжении своими амурами, что без труда завоевывают видные места в так называемом обществе.
Благодаря этим случайно сложившимся условиям, удача так и плывет навстречу захудалой семье.
Первые удачники, бодро выдержавши борьбу, в свою очередь воспитывают новое чистенькое поколение, которому живется уже легче, потому что главные пути не только намечены, но и проторены.
За этим поколением вырастут еще поколения, покуда, наконец, семья естественным путем не войдет в число тех, которые, уж без всякой предварительной борьбы, прямо считают себя имеющими прирожденное право на пожизненное ликование.
В последнее время, по случаю возникновения запроса на так называемых «свежих людей», запроса, обусловленного постепенным вырождением людей «не свежих», примеры подобных удачливых семей начали прорываться довольно часто.
И прежде бывало, что от времени до времени на горизонте появлялась звезда с «косицей», но это случалось редко, во-первых, потому, что стена, окружавшая ту беспечальную область, на вратах которой написано:
«Здесь во всякое время едят пироги с начинкой», почти не представляла трещин, а во-вторых, и потому, что для того, чтобы, в сопровождении «косицы», проникнуть в эту область, нужно было воистину иметь за душой что-либо солидное.
Ну, а нынче и трещин порядочно прибавилось, да и самое дело проникновения упростилось, так как от пришельца солидных качеств не спрашивается, а требуется лишь «свежесть», и больше ничего.