— Нет, ты погоди головой-то вертеть, — сказала она, — ты прежде выслушай!
Каково мне было узнать, что он родительское-то благословение, словно обглоданную кость, в помойную яму выбросил?
Каково мне было чувствовать, что я, с позволения сказать, ночей недосыпала, куска недоедала, а он — на-тко! Словно вот взял купил на базаре бирюльку — не занадобилась, и выкинул ее за окно! Это родительское-то благословение!
— Ах, маменька! Это такой поступок! такой поступок! — начал было Порфирий Владимирыч, но Арина Петровна опять остановила его.
— Стой! погоди! когда я прикажу, тогда свое мнение скажешь!
И хоть бы он меня, мерзавец, предупредил!
Виноват, мол, маменька, так и так — не воздержался!
Я ведь и сама, кабы вовремя, сумела бы за бесценок дом-то приобрести!
Не сумел недостойный сын пользоваться, — пусть попользуются достойные дети!
Ведь он, шутя-шутя, дом-то, пятнадцать процентов в год интересу принесет!
Может быть, я бы ему за это еще тысячку рублей на бедность выкинула!
А то — на-тко! сижу здесь, ни сном, ни делом не вижу, а он уж и распорядился!
Двенадцать тысяч собственными руками за дом выложила, а он его с аукциона в восьми тысячах спустил!
— А главное, маменька, что он с родительским благословением так низко поступил! — поспешил скороговоркой прибавить Порфирий Владимирыч, словно опасаясь, чтоб маменька вновь не прервала его.
— И это, мой друг, да и то.
У меня, голубчик, деньги-то не шальные; я не танцами да курантами приобретала их, а хребтом да потом.
Я как богатства-то достигала? Как за папеньку-то я шла, у него только и было, что Головлево, сто одна душа, да в дальних местах, где двадцать, где тридцать — душ с полтораста набралось!
А у меня, у самой-то — и всего ничего!
И ну-тко, при таких-то средствах, какую махину выстроила!
Четыре-то тысячи душ — их ведь не скроешь!
И хотела бы в могилку с собой унести, да нельзя!
Как ты думаешь, легко мне они, эти четыре тысячи душ, достались?
Нет, друг мой любезный, так нелегко, так нелегко, что, бывало, ночью не спишь — все тебе мерещится, как бы так дельцо умненько обделать, чтоб до времени никто и пронюхать об нем не мог!
Да чтобы кто-нибудь не перебил, да чтобы копеечки лишненькой не истратить!
И чего я не попробовала! и слякоть-то, и распутицу-то, и гололедицу-то — всего отведала!
Это уж в последнее время я в тарантасах-то роскошничать начала, а в первое-то время соберут, бывало, тележонку крестьянскую, кибитчонку кой-какую на нее навяжут, пару лошадочек запрягут — я и плетусь трюх-трюх до Москвы! Плетусь, а сама все думаю: а ну, как кто-нибудь именье-то у меня перебьет!
Да и в Москву приедешь, у Рогожской на постоялом остановишься, вони да грязи — все я, друзья мои, вытерпела!
На извозчика, бывало, гривенника жаль, — на своих на двоих от Рогожской до Солянки пру!
Даже дворники — и те дивятся: барыня, говорят, ты молоденькая и с достатком, а такие труды на себя принимаешь!
А я все молчу да терплю.
И денег-то у меня в первый раз всего тридцать тысяч на ассигнации было — папенькины кусочки дальние, душ со сто, продала, — да с этою-то суммой и пустилась я, шутка сказать, тысячу душ покупать!
Отслужила у Иверской молебен, да и пошла на Солянку счастья попытать.
И что ж ведь!
Словно видела заступница мои слезы горькие — оставила-таки имение за мной!
И чудо какое: как я тридцать тысяч, окроме казенного долга, надавала, так словно вот весь аукцион перерезала!
Прежде и галдели и горячились, а тут и надбавлять перестали, и стало вдруг тихо-тихо кругом.
Встал это присутствующий, поздравляет меня, а я ничего не понимаю!
Стряпчий тут был, Иван Николаич, подошел ко мне: с покупочкой, говорит, сударыня, а я словно вот столб деревянный стою!
И как ведь милость-то божия велика!
Подумайте только: если б, при таком моем исступлении, вдруг кто-нибудь на озорство крикнул: тридцать пять тысяч даю! — ведь я, пожалуй, в беспамятстве-то и все сорок надавала бы!
А где бы я их взяла?
Арина Петровна много раз уже рассказывала детям эпопею своих первых шагов на арене благоприобретения, но, по-видимому, она и доднесь не утратила в их глазах интереса новизны.
Порфирий Владимирыч слушал маменьку, то улыбаясь, то вздыхая, то закатывая глаза, то опуская их, смотря по свойству перипетий, через которые она проходила.
А Павел Владимирыч даже большие глаза раскрыл, словно ребенок, которому рассказывают знакомую, но никогда не надоедающую сказку.
— А вы, чай, думаете, даром состояние-то матери досталось! — продолжала Арина Петровна, — нет, друзья мои! даром-то и прыщ на носу не вскочит: я после первой-то покупки в горячке шесть недель вылежала!
Вот теперь и судите: каково мне видеть, что после таких-то, можно сказать, истязаний, трудовые мои денежки, ни дай ни вынеси за что, в помойную яму выброшены!
Последовало минутное молчание.
Порфирий Владимирыч готов был ризы на себе разодрать, но опасался, что в деревне, пожалуй, некому починить их будет; Павел Владимирыч, как только кончилась «сказка» о благоприобретении, сейчас же опустился, и лицо его приняло прежнее апатичное выражение.
— Так вот я затем вас и призвала, — вновь начала Арина Петровна, — судите вы меня с ним, со злодеем!
Как вы скажете, так и будет!