Его осудите — он будет виноват, меня осудите — я виновата буду.
Только уж я себя злодею в обиду не дам! — прибавила она совсем неожиданно.
Порфирий Владимирыч почувствовал, что праздник на его улице наступил, и разошелся соловьем. Но, как истинный кровопивец, он не приступил к делу прямо, а начал с околичностей.
— Если вы позволите мне, милый друг маменька, выразить мое мнение, — сказал он, — то вот оно в двух словах: дети обязаны повиноваться родителям, слепо следовать указаниям их, покоить их в старости — вот и все.
Что такое дети, милая маменька?
Дети — это любящие существа, в которых все, начиная от них самих и кончая последней тряпкой, которую они на себе имеют, — все принадлежит родителям.
Поэтому родители могут судить детей; дети же родителей — никогда.
Обязанность детей — чтить, а не судить.
Вы говорите: судите меня с ним!
Это великодушно, милая маменька, веллли-ко-лепно!
Но можем ли мы без страха даже подумать об этом, мы, от первого дня рождения облагодетельствованные вами с головы до ног?
Воля ваша, но это будет святотатство, а не суд!
Это будет такое святотатство, такое святотатство…
— Стой! погоди! коли ты говоришь, что не можешь меня судить, так оправь меня, а его осуди! — прервала его Арина Петровна, которая вслушивалась и никак не могла разгадать: какой-такой подвох у Порфишки-кровопивца в голове засел.
— Нет, голубушка маменька, и этого не могу!
Или, лучше сказать, не смею и не имею права.
Ни оправлять, ни обвинять — вообще судить не могу.
Вы — мать, вам одним известно, как с нами, вашими детьми, поступать.
Заслужили мы — вы наградите нас, провинились — накажите.
Наше дело — повиноваться, а не критиковать.
Если б вам пришлось даже и переступить, в минуту родительского гнева, меру справедливости — и тут мы не смеем роптать, потому что пути провидения скрыты от нас.
Кто знает? Может быть, это и нужно так!
Так-то и здесь: брат Степан поступил низко, даже, можно сказать, черно, но определить степень возмездия, которое он заслуживает за свой поступок, можете вы одни!
— Стало быть, ты отказываешься?
Выпутывайтесь, мол, милая маменька, как сами знаете!
— Ах, маменька, маменька! и не грех это вам!
Ах-ах-ах!
Я говорю: как вам угодно решить участь брата Степана, так пусть и будет — а вы… ах, какие вы черные мысли во мне предполагаете!
— Хорошо.
Ну, а ты как? — обратилась Арина Петровна к Павлу Владимирычу.
— Мне что ж!
Разве вы меня послушаетесь? — заговорил Павел Владимирыч словно сквозь сон, но потом неожиданно захрабрился и продолжал: — Известно, виноват… на куски рвать… в ступе истолочь… вперед известно… мне что ж!
Пробормотавши эти бессвязные слова, он остановился и с разинутым ртом смотрел на мать, словно сам не верил ушам своим.
— Ну, голубчик, с тобой — после! — холодно оборвала его Арина Петровна, — ты, я вижу, по Степкиным следам идти хочешь… ах, не ошибись, мой друг!
Покаешься после — да поздно будет!
— Я что ж!
Я ничего!..
Я говорю: как хотите! что же тут… непочтительного? — спасовал Павел Владимирыч.
— После, мой друг, после с тобой поговорим!
Ты думаешь, что офицер, так и управы на тебя не найдется!
Найдется, голубчик, ах, как найдется!
Так, значит, вы оба от судбища отказываетесь?
— Я, милая маменька…
— И я тоже.
Мне что!
По мне, пожалуй, хоть на куски…
— Да замолчи, Христа ради… недобрый ты сын! (Арина Петровна понимала, что имела право сказать «негодяй», но, ради радостного свидания, воздержалась.) Ну, ежели вы отказываетесь, то приходится мне уж собственным судом его судить.
И вот какое мое решение будет: попробую и еще раз добром с ним поступить: отделю ему папенькину вологодскую деревнюшку, велю там флигелечек небольшой поставить — и пусть себе живет, вроде как убогого, на прокормлении у крестьян!
Хотя Порфирий Владимирыч и отказался от суда над братом, но великодушие маменьки так поразило его, что он никак не решился скрыть от нее опасные последствия, которые влекла за собой сейчас высказанная мера.
— Маменька! — воскликнул он, — вы больше, чем великодушны!