Арина Петровна так и ахнула.
Во-первых, ее поразила скупость Иудушки: она никогда и не слыхивала, чтоб крыжовник мог составлять в Головлеве предмет отчетности, а он, по-видимому, на этом предмете всего больше и настаивал; во-вторых, она очень хорошо поняла, что все эти формы не что иное, как конституция, связывающая ее по рукам и по ногам.
Кончилось дело тем, что, после продолжительной полемической переписки, Арина Петровна, оскорбленная и негодующая, перебралась в Дубровино, а вслед за тем и Порфирий Владимирыч вышел в отставку и поселился в Головлеве.
С этих пор для старухи начался ряд мутных дней, посвященных насильственному покою.
Павел Владимирыч, как человек, лишенный поступков, был как-то особенно придирчив в отношении к матери.
Он принял ее довольно сносно, то есть обязался кормить и поить ее и сирот-племянниц, но под двумя условиями: во-первых, не ходить к нему на антресоли, а во-вторых — не вмешиваться в распоряжения по хозяйству.
Последнее условие в особенности волновало Арину Петровну.
Всем в доме Павла Владимирыча заправляли: во-первых, ключница Улитушка, женщина ехидная и уличенная в секретной переписке с кровопивцем Порфишкой, и, во-вторых, бывший папенькин камердинер Кирюшка, ничего не смысливший в полеводстве и ежедневно читавший Павлу Владимирычу холуйского свойства поучения.
Оба крали немилосердно.
Сколько раз болело сердце Арины Петровны при виде господствовавшего в доме расхищения! сколько раз порывалась она предупредить, раскрыть сыну глаза насчет чая, сахару, масла!
Всего этого выходили массы, и неоднократно Улитушка, нимало не стесняясь присутствием старухи барыни, даже в глазах ее, прятала в карман целые пригоршни сахару.
Арина Петровна видела все это и должна была оставаться безмолвной свидетельницей расхищения.
Потому что едва разевала она рот, чтобы заметить что-нибудь, как Павел Владимирыч в ту же минуту ее осаживал.
— Маменька! — говорил он, — надобно, чтоб кто-нибудь один в доме распоряжался!
Это не я говорю, все так поступают.
Я знаю, что мои распоряжения глупые, ну и пусть будут глупые.
А ваши распоряжения умные — ну и пусть будут умные!
Умны вы, даже очень умны, а Иудушка все-таки без угла вас оставил!
К довершению всего Арина Петровна сделала ужасное открытие: Павел Владимирыч пил.
Страсть эта въелась в него крадучись, благодаря деревенскому одиночеству, и, наконец, получила то страшное развитие, которое должно было привести к неизбежному концу.
В первое время, когда в доме поселилась мать, он как будто еще совестился; довольно часто сходил с антресолей вниз и разговаривал с матерью.
Замечая, как путается его язык, Арина Петровна долго думала, что это происходит от глупости.
Она не любила, когда он приходил «разговаривать», и считала эти разговоры большим для себя притеснением.
В самом деле, он постоянно и как-то нелепо роптал.
То дождя по целым неделям нет, то вдруг такой зарядит, словно с цепи сорвется; то жук одолел, все деревья в саду обглодал; то крот появился, все луга изрыл.
Все это представляло неистощимый источник для ропота.
Сойдет, бывало, с антресолей, сядет против матери и начнет:
— Кругом тучи ходят — Головлево далеко ли? у кровопивца вчера проливной был! — а у нас нет да и нет!
Ходят тучки, похаживают кругом — и хоть бы те капля на наш пай!
Или:
— Ишь льет-поливает! рожь только что зацвела, а он знай поливает!
Половину сена уж сгноили, а он прыскает да попрыскивает!
Головлево далеко ли? кровопивец давно с поля убрался, а мы сиди-посиди!
Придется скотину зимой гнилым сеном кормить!
Молчит-молчит Арина Петровна, слушая глупые речи, но иногда не вытерпит и молвит:
— Ты бы побольше руки сложа сидел!
Не успеет она это вымолвить, как Павел Владимирыч уж и взбеленился.
— А вы что ж мне прикажете делать?
В Головлево дождик, что ли, перевести?
— Не дождик, а вообще…
— Нет, вы скажите, что, по-вашему, делать мне нужно?
Не «вообще», а прямо… Климат, что ли, я для вас переменить должен?
Вот в Головлеве: нужен был дождик — и был дождик; не нужно дождя — и нет его!
Ну, и растет там все… А у нас все напротив! вот посмотрим, как-то вы станете разговаривать, как есть нечего будет!
— Стало быть, божья воля такова…
— Так вы так и говорите, что божья воля!
А то «вообще» — вот какое объясненье нашли!
Иногда дело доходило до того, что он даже собственностью отягощался.
— И зачем только это Дубровино мне досталось? — жаловался он, — что в нем?
— Чем же Дубровино не усадьба! земля хорошая, всего довольно… И что тебе вдруг вздумалось!