— А то и вздумалось, что, по нынешнему времени, совсем собственности иметь не надо!
Деньги — это так!
Деньги взял, положил в карман и удрал с ними!
А недвижимость эта…
— Да что ж это за время такое за особенное, что уж и собственности иметь нельзя?
— А такое время, что вы вот газет не читаете, а я читаю.
Нынче адвокаты везде пошли — вот и понимайте.
Узнает адвокат, что у тебя собственность есть — и почнет кружить!
— Как же он тебя кружить будет, коль скоро у тебя праведные документы есть?
— Так и будет кружить, как кружат.
Или вот Порфишка-кровопивец: наймет адвоката, а тот и будет тебе повестку за повесткой присылать!
— Что ты! не бессудная, чай, земля?..
— Оттого и будут повестки присылать, что не бессудная.
Кабы бессудная была, и без повесток бы отняли, а теперь с повестками.
Вон у товарища моего, у Горлопятова, дядя умер, а он возьми да сдуру и прими после него наследство!
Наследства-то оказался грош, а долгов — на сто тысяч: векселя, да все фальшивые.
Вот и судят его третий год сряду: сперва дядино имение обрали, а потом и его собственное с аукциону продали!
Вот тебе и собственность!
— Неужто такой закон есть?
— Кабы не было закона — не продали бы.
Стало быть, всякий закон есть.
У кого совести нет, для того все законы открыты, а у кого есть совесть, для того и закон закрыт.
Поди, отыскивай его в книге-то!
Арина Петровна всегда уступала в этих спорах.
Не раз ее подмывало крикнуть: вон с моих глаз, подлец! но подумает-подумает, да и умолчит.
Только разве про себя поропщет:
— Господи! и в кого я этаких извергов уродила!
Один — кровопивец, другой — блаженный какой-то!
Для кого я припасала! ночей недосыпала, куска недоедала… для кого?!
И чем больше овладевал Павлом Владимирычем запой, тем фантастичнее и, так сказать, внезапнее становились его разговоры.
Наконец Арина Петровна начала замечать, что тут есть что-то неладное.
Например: с утра в шкапчик, в столовой, ставится полный графин водки, а к обеду уж ни капли в нем нет.
Или: сидит она в гостиной и слышит какой-то таинственный скрип, происходящий в столовой, около заветного шкапчика; крикнет: кто там? — и слышит, что чьи-то шаги быстро, но осторожно удаляются по направлению к антресолям.
— Матушки! да, никак, он у вас пьет? — спросила она однажды Улитушку.
— Занимаются-с, — отвечала та, язвительно улыбаясь.
Убедившись, что мать отгадала его, Павел Владимирыч окончательно перестал церемониться.
В одно прекрасное утро шкапчик совсем исчез из столовой, и на вопрос Арины Петровны, куда он девался, Улитушка отвечала: — На антресоли перенести приказали; там им свободнее заниматься будет.
Действительно, на антресолях графинчики следовали друг за другом с изумительной быстротой.
Уединившись с самим собой, Павел Владимирыч возненавидел общество живых людей и создал для себя особенную, фантастическую действительность. Это был целый глупо-героический роман, с превращениями, исчезновениями, внезапными обогащениями, роман, в котором главными героями были: он сам и кровопивец Порфишка.
Он сам не сознавал вполне, как глубоко залегла в нем ненависть к Порфишке.
Он ненавидел его всеми помыслами, всеми внутренностями, ненавидел беспрестанно, ежеминутно.
Словно живой, метался перед ним этот паскудный образ, а в ушах раздавалось слезнолицемерное пустословие Иудушки, пустословие, в котором звучала какая-то сухая, почти отвлеченная злоба ко всему живому, не подчиняющемуся кодексу, созданному преданием лицемерия.
Павел Владимирыч пил и припоминал. Припоминал все обиды и унижения, которые ему приходилось вытерпеть, благодаря претензии Иудушки на главенство в доме. В особенности же припоминал раздел имения, рассчитывал каждую копейку, сравнивал каждый клочок земли — и ненавидел.
В разгоряченном вином воображении создавались целые драмы, в которых вымещались все обиды и в которых обидчиком являлся уже он, а не Иудушка.
То будто выиграл он двести тысяч и приезжает сообщить об этом Порфишке (целая сцена с разговорами), у которого от зависти даже перекосило лицо.
То будто умер дедушка (опять сцена с разговорами, хотя никакого дедушки не было), ему оставил миллион, а Порфишке-кровопивцу — шиш.
То будто он изобрел средство делаться невидимкой и через это получил возможность творить Порфишке такие пакости, от которых тот начинает стонать.
В изобретении этих проказ он был неистощим, и долго нелепый хохот оглашал антресоли, к удовольствию Улитушки, спешившей уведомить о происходящем братца Порфирия Владимирыча.
Он ненавидел Иудушку и в то же время боялся его.
Он знал, что глаза Иудушки источают чарующий яд, что голос его, словно змей, заползает в душу и парализует волю человека.