Земля даже лучше, чем в Головлеве: с песочком суглиночек-то!
Ну, и капитал у тебя… я ведь, брат, ничего не знаю.
Знаю только, что ты крестьян на выкуп отдал, а что и как — никогда я этим не интересовался.
Вот и сегодня; еду к тебе и говорю про себя: должно быть, у брата Павла капитал есть! а впрочем, думаю, если и есть у него капитал, так уж, наверное, он насчет его распоряжение сделал!
Больной отвернулся и тяжело вздыхал.
— Не сделал? ну, и тем лучше, мой друг!
По закону — оно даже справедливее.
Ведь не чужим, а своим же присным достанется.
Я вот на что уж хил — одной ногой в могиле стою! а все-таки думаю: зачем же мне распоряжение делать, коль скоро закон за меня распорядиться может.
И ведь как это хорошо, голубчик!
Ни свары, ни зависти, ни кляуз… закон!
Это было ужасно.
Павлу Владимирычу почудилось, что он заживо уложен в гроб, что он лежит словно скованный, в летаргическом сне, не может ни одним членом пошевельнуть и выслушивает, как кровопивец ругается над телом его.
— Уйди… ради Христа… уйди! — начал он наконец молить своего мучителя.
— Ну-ну-ну! успокойся! уйду!
Знаю, что ты меня не любишь… стыдно, мой друг, очень стыдно родного брата не любить.
Вот я так тебя люблю!
И детям всегда говорю: хоть брат Павел и виноват передо мной, а я его все-таки люблю!
Так ты, значит, не делал распоряжений — и прекрасно, мой друг!
Бывает, впрочем, иногда, что и при жизни капитал растащат, особенно кто без родных, один… ну да уж я поприсмотрю… А? что? надоел я тебе?
Ну, ну, так и быть, уйду!
Дай только богу помолюсь!
Он встал, сложил ладони и наскоро пошептал:
— Прощай, друг! не беспокойся!
Почивай себе хорошохонько — может, и даст бог!
А мы с маменькой потолкуем да поговорим — может быть, что и попридумаем!
Я, брат, постненького себе к обеду изготовить просил… рыбки солененькой, да грибков, да капустки — так ты уж меня извини!
Что? или опять надоел?
Ах, брат, брат!.. ну-ну, уйду, уйду!
Главное, мой друг, не тревожься, не волнуй себя — спи себе да почивай! Хрр… хрр… — шутливо поддразнил он в заключение, решаясь наконец уйти.
— Кровопивец! — раздалось ему вслед таким пронзительным криком, что даже он почувствовал, что его словно обожгло.
***
Покуда Порфирий Владимирыч растабарывает на антресолях, внизу бабушка Арина Петровна собрала вокруг себя молодежь (не без цели что-нибудь выведать) и беседует с нею.
— Ну, ты как? — обращается она к старшему внучку, Петеньке.
— Ничего, бабушка, вот на будущий год в офицеры выйду.
— Выйдешь ли? который уж ты год обещаешь!
Экзамены, что ли, у вас трудные — бог тебя знает!
— Он, бабушка, на последних экзаменах из «Начатков» срезался.
Батюшка спрашивает: что есть бог? он: бог есть дух… и есть дух… и святому духу…
— Ах, бедный ты, бедный! как же это ты так?
Вот они, сироты — и то, чай, знают!
— Еще бы! бог есть дух, невидимый… — спешит блеснуть своими познаниями Аннинька.
— Его же никто же не виде нигде же, — перебивает Любинька.
— Всеведущий, всеблагий, всемогущий, вездесущий, — продолжает Аннинька.
— Камо пойду от духа твоего и от лица твоего камо бежу? аще взыду на небо — тамо еси, аще сниду во ад — тамо еси…
— Вот и ты бы так отвечал, — с эполетами теперь был бы.
А ты, Володя, что с собой думаешь?
Володя багровеет и молчит.
— Тоже, видно: «и святому духу»! Ах, детки, детки!
На вид какие вы шустрые, а никак науку преодолеть не можете.