В карточки захотелось поиграть — в карточки поиграем; чайку захотелось попить — чайку попьем.
Сверх нужды пить не станем, а сколько нужно, столько и выпьем.
А отчего это так?
От того, милый друг маменька, что милость божья не оставляет нас.
Кабы не он, царь небесный, может, и мы бы теперь в поле плутали, и было бы нам и темненько, и холодненько… В зипунишечке каком-нибудь, кушачок плохонькой, лаптишечки…
— Чтой-то уж и лаптишечки!
Чай, тоже в дворянском званье родились? какие ни есть, а все-таки сапожнишки носим!
— А знаете ли вы, маменька, отчего мы в дворянском званье родились?
А все оттого, что милость божья к нам была.
Кабы не она, и мы сидели бы теперь в избушечке, да горела бы у нас не свечечка, а лучинушка, а уж насчет чайку да кофейку — об этом и думать бы не смели!
Сидели бы; я бы лаптишечки ковырял, вы бы щец там каких-нибудь пустеньких поужинать сбирали, Евпраксеюшка бы красно ткала… А может быть, на беду, десятский еще с подводой бы выгнал…
— Ну, и десятский в этакую пору с подводой не нарядит!
— Как знать, милый друг маменька!
А вдруг полки идут!
Может быть, война или возмущение — чтоб были полки в срок на местах!
Вон, намеднись, становой сказывал мне, Наполеон III помер, — наверное, теперь французы куролесить начнут!
Натурально, наши сейчас вперед — ну, и давай, мужичок, подводку!
Да в стыть, да в метель, да в бездорожицу — ни на что не посмотрят: поезжай, мужичок, коли начальство велит!
А нас с вами покамест еще поберегут, с подводой не выгонят!
— Это что и говорить! велика для нас милость божия!
— А я что же говорю?
Бог, маменька, — все.
Он нам и дровец для тепла, и провизийцы для пропитания — все он.
Мы-то думаем, что все сами, на свои деньги приобретаем, а как посмотрим, да поглядим, да сообразим — ан все бог.
И коли он не захочет, ничего у нас не будет.
Я вот теперь хотел бы апельсинчиков, и сам бы поел, и милого дружка маменьку угостил бы, и всем бы по апельсинчику дал, и деньги у меня есть, чтоб апельсинчиков купить, взял бы вынул — давай! Ан бог говорит: тпру! вот я и сижу: филозов без огурцов.
Все смеются.
— Рассказывайте! — отзывается Евпраксеюшка, — вот у меня дяденька пономарем у Успенья в Песочном был; уж как, кажется, был к богу усерден — мог бы бог что-нибудь для него сделать! — а как застигла его в поле метелица — все равно замерз.
— И я про то же говорю.
Коли захочет бог — замерзнет человек, не захочет — жив останется.
Опять и про молитву надо сказать: есть молитва угодная и есть молитва неугодная.
Угодная достигает, а неугодная — все равно, что она есть, что ее нет. Может, дяденькина-то молитва неугодная была — вот она и не достигла.
— Помнится, я в двадцать четвертом году в Москву ездила — еще в ту пору я Павлом была тяжела, -так ехала я в декабре месяце в Москву…
— Позвольте, маменька.
Вот я об молитве кончу.
Человек обо всем молится, потому что ему всего нужно.
И маслица нужно, и капустки нужно, и огурчиков — ну, словом, всего.
Иногда даже чего и не нужно, а он все, по слабости человеческой, просит.
Ан богу-то сверху виднее.
Ты у него маслица просишь, а он тебе капустки либо лучку даст; ты об ведрышке да об тепленькой погодке хлопочешь, а он тебе дождичка да с градцем пошлет.
И должен ты это понимать и не роптать.
Вот мы в прошлом сентябре все морозцев у бога просили, чтоб озими у нас не подопрели, ан бог морозцу не дал — ну, и сопрели наши озими.
— Еще как сопрели-то! — соболезнует Арина Петровна, — в Новинках у мужичков все озимое поле хоть брось.
Придется весной перепахивать да яровым засевать.
— То-то вот и есть.
Мы здесь мудрствуем да лукавим, и так прикинем, и этак примерим, а бог разом, в один момент, все наши планы-соображения в прах обратит.
Вы, маменька, что-то хотели рассказать, что с вами в двадцать четвертом году было?
— Что такое! ништо уж я позабыла!
Должно быть, все об ней же, об милости божьей.
Не помню, мой друг, не помню.