Одни дыни.
Только уж и дыни бывали!
— Стало быть, ему на дыни милость божья была!
— Да, уж конечно.
Без божьей милости нигде не обойдешься, никуда от нее не убежишь!
Арина Петровна уж выпила две чашки и начинает поглядывать на ломберный стол.
Евпраксеюшка тоже так и горит нетерпением сразиться в дураки.
Но планы эти расстроиваются по милости самой Арины Петровны, потому что она внезапно что-то припоминает.
— А ведь у меня новость есть, — объявляет она, — письмо вчера от сироток получила.
— Молчали-молчали, да и откликнулись.
Видно, туго пришлось, денег просят?
— Нет, не просят.
Вот полюбуйся.
Арина Петровна достает из кармана письмо и отдает Иудушке, который читает:
«Вы, бабушка, больше нам ни индюшек, ни кур не посылайте.
Денег тоже не посылайте, а копите на проценты.
Мы не в Москве, а в Харькове, поступили на сцену в театр, а летом по ярмаркам будем ездить.
Я, Аннинька, в „Периколе“ дебютировала, а Любинька в „Анютиных глазках“.
Меня несколько раз вызывали, особенно после сцены, где Перикола выходит навеселе и поет: я гото-ова, готова, готооова!
Любинька тоже очень понравилась.
Жалованья мне директор положил по сту рублей в месяц и бенефис в Харькове, а Любиньке по семидесяти пяти в месяц и бенефис летом, на ярмарке.
Кроме того, подарки бывают от офицеров и от адвокатов.
Только адвокаты иногда фальшивые деньги дают, так нужно быть осторожной.
И вы, милая бабушка, всем в Погорелке пользуйтесь, а мы туда никогда не приедем и даже не понимаем, как там можно жить.
Вчера первый снег выпал, и мы с здешними адвокатами на тройках ездили; один на Плеваку похож — чудо, как хорош!
Поставил на голову стакан с шампанским и плясал трепака — прелесть как весело!
Другой — не очень собой хорош, вроде петербургского Языкова.
Представьте, расстроил себе воображение чтением „Собрания лучших русских песен и романсов“ и до того ослаб, что даже в суде падает в обморок.
И так почти каждый день проводим то с офицерами, то с адвокатами.
Катаемся, в лучших ресторанах обедаем, ужинаем и ничего не платим.
А вы, бабушка, ничего в Погорелке не жалейте, и что там растет: хлеб, цыплят, грибы — все кушайте.
Мы бы и капитал с удово…
Прощайте, приехали наши кавалеры, опять на тройках кататься зовут.
Милка! божественная! прощайте!
Аннинька.
И я тоже — Любинька».
— Тьфу! — отплевывается Иудушка, возвращая письмо.
Арина Петровна сидит задумавшись и некоторое время не отвечает.
— Вы им, маменька, ничего еще не отвечали?
— Нет еще, и письмо-то вчера только получила; с тем и поехала к вам, чтоб показать, да вот за тем да за сем чуть было не позабыла.
— Не отвечайте.
Лучше.
— Как же я не отвечу?
Ведь я им отчетом обязана.
Погорелка-то ихняя.
Иудушка тоже задумывается; какой-то зловещий план мелькает в его голове.
— А я все об том думаю, как они себя соблюдут в вертепе-то этом? — продолжает между тем Арина Петровна, — ведь это такое дело, что тут только раз оступись — потом уж чести-то девичьей и не воротишь!
Ищи ее потом да свищи!
— Очень им она нужна! — огрызается Иудушка.
— Как бы то ни было… Для девушки это даже, можно сказать, первое в жизни сокровище… Кто потом эдакую-то за себя возьмет?