— Нынче, маменька, и без мужа все равно что с мужем живут.
Нынче над предписаниями-то религии смеются.
Дошли до куста, под кустом обвенчались — и дело в шляпе.
Это у них гражданским браком называется.
Иудушка вдруг спохватывается, что ведь и он находится в блудном сожительстве с девицей духовного звания.
— Конечно, иногда по нужде… — поправляется он, — коли ежели человек в силах и притом вдовый… по нужде и закону перемена бывает!
— Что говорить!
В нужде и кулик соловьем свищет.
И святые в нужде согрешили, не то что мы, грешные!
— Так вот оно и есть.
На вашем месте, знаете ли, что бы я сделал?
— Посоветуй, мой друг, скажи.
— Я бы от них полную доверенность на Погорелку вытребовал.
Арина Петровна пугливо взглядывает на него.
— Да у меня и то полная доверенность на управление есть, — произносит она.
— Не на одно управление.
А так, чтобы и продать, и заложить, и, словом, чтоб всем можно было по своему усмотрению распорядиться…
Арина Петровна опускает глаза в землю и молчит.
— Конечно, это такой предмет, что надо его обдумать.
Подумайте-ка, маменька! — настаивает Иудушка.
Но Арина Петровна продолжает молчать.
Хотя, вследствие старости, сообразительность у нее значительно притупела, но ей все-таки как-то не по себе от инсинуаций Иудушки.
И боится-то она Иудушки: жаль ей тепла, и простора, и изобилия, которые царствуют в Головлеве, и в то же время сдается, что недаром он об доверенности заговорил, что это он опять новую петлю накидывает.
Положение делается настолько натянутым, что она начинает уже внутренно бранить себя, зачем ее дернуло показывать письмо.
К счастью, Евпраксеюшка является на выручку.
— Что ж! будем, что ли, в карты-то играть? — спрашивает она.
— Давай! давай! — спешит ответить Арина Петровна и живо выскакивает из-за чая.
Но по дороге к ломберному столу ее посещает новая мысль.
— А ты знаешь ли, какой сегодня день? — обращается она к Порфирию Владимирычу.
— Двадцать третье ноября, маменька, — с недоумением отвечает Иудушка.
— Двадцать третье-то, двадцать третье, да помнишь ли ты, что двадцать третьего-то ноября случилось?
Про панихидку-то небось позабыл?
Порфирий Владимирыч бледнеет и крестится.
— Ах, господи! вот так беда! — восклицает он. — да так ли? точно ли? позвольте-ка, я в календаре посмотрю.
Через несколько минут он приносит календарь и отыскивает в нем вкладной лист, на котором написано:
«23 ноября.
Память кончины милого сына Владимира.
Покойся, милый прах, до радостного утра! и моли бога за твоего Папу, который в сей день будет неуклонно творить по тебе поминовение и с литургиею».
— Вот тебе и на! — произносит Порфирий Владимирыч, — ах, Володя, Володя! не добрый ты сын! дурной! видно, не молишься богу за папу, что он даже память у него отнял! как же быть-то с этим, маменька?
— Не бог знает что случилось — и завтра панихидку отслужишь.
И панихидку и обеденку — все справим.
Все я, старая да беспамятная, виновата.
С тем и ехала, чтобы напомнить, да все дорогой и растеряла.
— Ах, грех какой!
Хорошо еще, что лампадки в образной зажжены.
Точно ведь свыше что меня озарило.
Ни праздник у нас сегодня, ни что — просто с Введеньева дня лампадки зажжены, — только подходит ко мне давеча Евпраксеюшка, спрашивает:
«Лампадки-то боковые тушить, что ли?»
А я, точно вот толкнуло меня, подумал эдак с минуту и говорю: не тронь!
Христос с ними, пускай погорят!