Ведь ежели отцу и лишний разок поклонишься, так ведь голова не отвалится: отец он!
Ну, и он с своей стороны увидит… сделай-ка это! право!
Петенька ходит подбоченившись взад и вперед, словно обдумывает; наконец останавливается и говорит:
— Нет уж.
Все равно — не даст.
Что бы я ни делал, хоть бы лоб себе разбил кланявшись — все одно не даст.
Вот кабы вы проклятием пригрозили… Так как же мне быть-то, бабушка?
— Не знаю, право.
Попробуй — может, и смягчишь.
Как же ты это, однако ж, такую себе волю дал: легко ли дело, казенные деньги проиграл? научил тебя, что ли, кто-нибудь?
— Так вот, взял да и проиграл.
Ну, коли у вас своих денег нет, так из сиротских дайте!
— Что ты? опомнись! как я могу сиротские деньги давать?
Нет, уж сделай милость, уволь ты меня! не говори ты со мной об этом, ради Христа!
— Так не хотите?
Жаль.
А я бы хороший процент дал.
Пять процентов в месяц хотите? нет?
Ну, через год капитал на капитал?
— И не соблазняй ты меня! — замахала на него руками Арина Петровна, — уйди ты от меня, ради Христа, еще папенька неравно услышит, скажет, что я же тебя возмутила!
Ах ты, господи!
Я, старуха, отдохнуть хотела, даже задремала совсем, а он вон с каким делом пришел!
— Ну, хорошо.
Я уйду.
Стало быть, нельзя?
Прекрасно-с.
По-родственному.
Из-за трех тысяч рублей внук в Сибирь должен пойти!
Напутственный-то молебен отслужить не забудьте!
Петенька хлопнул дверью и ушел.
Одна из его легкомысленных надежд лопнула — что теперь предпринять?
Остается одно: во всем открыться отцу.
А может быть… Может быть, что-нибудь…
«Пойду сейчас и покончу разом! — говорил он себе, — или нет!
Нет, зачем же сегодня… Может быть, что-нибудь… да, впрочем, что же такое может быть?
Нет, лучше завтра… Все-таки, хоть нынче день… Да, лучше завтра. Скажу — и уеду».
На том и покончил, что завтра — всему конец…
После объяснения с бабушкой вечер потянулся еще вялее.
Даже Арина Петровна притихла, узнавши действительную причину приезда Петеньки.
Иудушка пробовал было заигрывать с маменькой, но, видя, что она об чем-то задумывается, замолчал.
Петенька тоже ничего не делал, только курил.
За ужином Порфирий Владимирыч обратился к нему с вопросом:
— Да скажешь ли ты наконец, зачем ты сюда пожаловал?
— Завтра скажу, — угрюмо ответил Петенька.
***
Петенька встал рано после почти совсем бессонной ночи.
Все та же раздвоенная мысль преследовала его — мысль, начинавшаяся надеждой: может быть, и даст! и неизменно кончавшаяся вопросом: и зачем я сюда приехал?
Может быть, он не понимал своего отца, но, во всяком случае, он не знал за ним ни одного чувства, ни одной слабой струны, за которую предстояла бы возможность ухватиться и эксплуатируя которую можно было бы чего-нибудь достигнуть.
Он чувствовал только одно: что в присутствии отца он находится лицом к лицу с чем-то неизъяснимым, неуловимым.
Незнание, с какого конца подойти, с чего начать речь, порождало ежели не страх, то, во всяком случае, беспокойство.