И так шло с самого детства.
Всегда, с тех пор как он начал себя помнить, дело было поставлено так, что лучше казалось совсем отказаться от какого-нибудь предположения, нежели поставить его в зависимость от решения отца.
Так было и теперь.
С чего он начнет? как начнет? что скажет?..
Ах, зачем только он приехал?
Им овладела тоска.
Тем не менее он понял, что впереди оставалось только несколько часов и что, следовательно, надо же что-нибудь делать.
Набравшись напускной решимости, застегнувши сюртук и пошептавши что-то на ходу, он довольно твердым шагом направился к отцовскому кабинету.
Иудушка стоял на молитве.
Он был набожен и каждый день охотно посвящал молитве несколько часов. Но он молился не потому, что любил бога и надеялся посредством молитвы войти в общение с ним, а потому, что боялся черта и надеялся, что бог избавит его от лукавого.
Он знал множество молитв, и в особенности отлично изучил технику молитвенного стояния.
То есть знал, когда нужно шевелить губами и закатывать глаза, когда следует складывать руки ладонями внутрь и когда держать их воздетыми, когда надлежит умиляться и когда стоять чинно, творя умеренные крестные знамения.
И глаза и нос его краснели и увлажнялись в определенные минуты, на которые указывала ему молитвенная практика.
Но молитва не обновляла его, не просветляла его чувства, не вносила никакого луча в его тусклое существование.
Он мог молиться и проделывать все нужные телодвижения — и в то же время смотреть в окно и замечать, не идет ли кто без спросу в погреб и т. д.
Это была совершенно особенная, частная формула жизни, которая могла существовать и удовлетворять себя совсем независимо от общей жизненной формулы.
Когда Петенька вошел в кабинет, Порфирий Владимирыч стоял на коленях с воздетыми руками.
Он не переменил своего положения, а только подрыгал одной рукой в воздухе, в знак того, что еще не время.
Петенька расположился в столовой, где уже был накрыт чайный прибор. и стал ждать.
Эти полчаса показались ему вечностью, тем более что он был уверен, что отец заставляет его ждать нарочно.
Напускная твердость, которою он вооружился, мало-помалу стала уступать место чувству досады.
Сначала он сидел смирно, потом принялся ходить взад и вперед по комнате и, наконец, стал что-то насвистывать, вследствие чего дверь кабинета приотворилась, и оттуда послышался раздраженный голос Иудушки:
— Кто хочет свистать, тот может для этого на конюшню идти!
Немного погодя Порфирий Владимирыч вышел, одетый весь в черном, в чистом белье, словно приготовленный к чему-то торжественному.
Лицо у него было светлое, умиленное, дышащее смирением и радостью, как будто он сейчас только «сподобился».
Он подошел к сыну, перекрестил и поцеловал его.
— Здравствуй, друг! — сказал он.
— Здравствуйте!
— Каково почивал? постельку хорошо ли постлали? клопиков, блошек не чувствовал ли?
— Благодарю вас.
Спал.
— Ну, спал — так и слава богу.
У родителей только и можно слатенько поспать.
Это уж я по себе знаю: как ни хорошо, бывало, устроишься в Петербурге, а никогда так сладко не уснешь, как в Головлеве.
Точно вот в колыбельке тебя покачивает.
Так как же мы с тобой: попьем чайку, что ли, сначала или ты сейчас что-нибудь сказать хочешь?
— Нет, лучше теперь поговорим.
Мне через шесть часов уехать надо, так, может быть, и обдумать кой-что время понадобится.
— Ну, ладно.
Только я, брат, говорю прямо: никогда я не обдумываю.
У меня всегда ответ готов. Коли ты правильного чего просишь — изволь! никогда я ни в чем правильном не откажу.
Хоть и трудненько иногда, и не по силам, а ежели правильно — не могу отказать!
Натура такая.
Ну, а ежели просишь неправильно — не прогневайся!
Хоть и жалко тебя — а откажу!
У меня, брат, вывертов нет!
Я весь тут, на ладони.
Ну, пойдем, пойдем в кабинет!
Ты поговоришь, а я послушаю!
Послушаем, послушаем, что такое!