Молчание.
Но Антон Васильев недаром получил от барыни прозвище переметной сумы. Он не вытерпливает и вновь начинает топтаться на месте, сгорая желанием нечто доложить.
— Да еще какой прокурат! — наконец произносит он, — сказывают, как из похода-то воротился, сто рублей денег с собой принес.
Не велики деньги сто рублей, а и на них бы сколько-нибудь прожить можно…
— Ну?
— Поправиться, вишь, полагал, в аферу пустился…
— Говори, не мни!
— В немецкое, чу, собрание свез.
Думал дурака найти в карты обыграть, ан, заместо того, сам на умного попался.
Он было и наутек, да в прихожей, сказывают, задержали.
Что было денег — все обрали!
— Чай, и бокам досталось?
— Было всего.
На другой день приходит к Ивану Михайлычу, да сам же и рассказывает.
И даже удивительно это: смеется… веселый! словно бы его по головке погладили!
— Ништо ему! лишь бы ко мне на глаза не показывался!
— А надо полагать, что так будет.
— Что ты! да я его на порог к себе не пущу!
— Не иначе, что так будет! — повторяет Антон Васильев, — и Иван Михайлыч сказывал, что он проговаривался: шабаш! говорит, пойду к старухе хлеб всухомятку есть!
Да ему, сударыня, коли по правде сказать, и деваться-то, окроме здешнего места, некуда.
По своим мужичкам долго в Москве не находится.
Одежа тоже нужна, спокой…
Вот этого-то именно и боялась Арина Петровна, это-то именно и составляло суть того неясного представления, которое бессознательно тревожило ее.
«Да, он явится, ему некуда больше идти — этого не миновать!
Он будет здесь, вечно у нее на глазах, клятой, постылый, забытый!
Для чего же она выбросила ему в то время „кусок“?
Она думала, что, получивши „что следует“, он канул в вечность — ан он возрождается!
Он придет, будет требовать, будет всем мозолить глаза своим нищенским видом.
И надо будет удовлетворять его требованиям, потому что он человек наглый, готовый на всякое буйство. „Его“ не спрячешь под замок; „он“ способен и при чужих явиться в отребье, способен произвести дебош, бежать к соседям и рассказать им вся сокровенная головлевских дел.
Сослать его разве в Суздаль-монастырь? — Но кто ж его знает, полно, если ли еще этот Суздаль-монастырь, и в самом ли деле он для того существует, чтоб освобождать огорченных родителей от лицезрения строптивых детей?
Сказывают еще, что смирительный дом есть… да ведь смирительный дом — ну, как ты его туда, экого сорокалетнего жеребца, приведешь?»
Одним словом, Арина Петровна совсем растерялась при одной мысли о тех невзгодах, которые грозят взбудоражить ее мирное существование с приходом Степки-балбеса.
— Я его к тебе в вотчину пришлю! корми на свой счет! — пригрозилась она бурмистру, — не на вотчинный счет, а на собственный свой!
— За что так, сударыня?
— А за то, что не каркай.
Кра! кра! «не иначе, что так будете»… пошел с моих глаз долой… ворона!
Антон Васильев повернул было налево кругом, но Арина Петровна вновь остановила его.
— Стой! погоди! так это верно, что он в Головлево лыжни навострил? — спросила она.
— Стану ли я, сударыня, лгать!
Верно говорил: к старухе пойду хлеб всухомятку есть!
— Вот я ему покажу ужо, какой для него у старухи хлеб припасен!
— Да что, сударыня, недолго он у вас наживет!
— А что такое?
— Да, кашляет оченно сильно… за левую грудь все хватается… Не заживется!
— Этакие-то, любезный, еще дольше живут! и нас всех переживет!
Кашляет да кашляет — что ему, жеребцу долговязому, делается! Ну, да там посмотрим.
Ступай теперь: мне нужно распоряжение сделать.
Весь вечер Арина Петровна думала и наконец-таки надумала: созвать семейный совет для решения балбесовой участи.
Подобные конституционные замашки не были в ее нравах, но на этот раз она решилась отступить от преданий самодержавия, дабы решением всей семьи оградить себя от нареканий добрых людей. В исходе предстоящего совещания она, впрочем, не сомневалась, и потому с легким духом села за письма, которыми предписывалось Порфирию и Павлу Владимирычам немедленно прибыть в Головлево.
***