— Ты что на меня все смотришь? — закипает наконец Иудушка, — узоры, что ли, видишь?
— Смотрю, жду, что еще от вас будет!
— Ничего, брат, не высмотришь! как сказано, так и будет.
Я своего слова не изменю!
Наступает минута молчания, в продолжение которой явственно раздается шепот:
— Иудушка!
Порфирий Владимирыч несомненно слышал эту апострофу (он даже побледнел), но делает вид, что восклицание до него не относится.
— Ах, детки, детки! — говорит он, — и жаль вас, и хотелось бы приласкать да приголубить вас, да, видно, нечего делать — не судьба!
Сами вы от родителей бежите, свои у вас завелись друзья-приятели, которые дороже для вас и отца с матерью.
Ну, и нечего делать!
Подумаешь-подумаешь — и покоришься.
Люди вы молодые, а молодому, известно, приятнее с молодым побыть, чем со стариком-ворчуном!
Вот и смиряешь себя, и не ропщешь; только и просишь отца небесного: твори, господи, волю свою!
— Убийца! — вновь шепчет Петенька, но уже так явственно, что Арина Петровна со страхом смотрит на него.
Перед глазами ее что-то вдруг пронеслось, словно тень Степки-балбеса.
— Ты про кого это говоришь? — спрашивает Иудушка, весь дрожа от волнения.
— Так, про одного знакомого.
— То-то! так ты так и говори!
Ведь бог знает, что у тебя на уме: может быть, ты из присутствующих кого-нибудь так честишь!
Все смолкают; стаканы с чаем стоят нетронутыми.
Иудушка тоже откидывается на спинку стула и нервно покачивается.
Петенька, видя, что всякая надежда потеряна, ощущает что-то вроде предсмертной тоски и под влиянием ее готов идти до крайних пределов.
И отец и сын с какою-то неизъяснимою улыбкой смотрят друг другу в глаза.
Как ни вышколил себя Порфирий Владимирыч, но близится минута, когда и он не в состоянии будет сдерживаться.
— Ты бы лучше за добра ума уехал! — наконец высказывается он, — да!
— И то уеду.
— Чего ждать-то!
Я вижу, что ты на ссору лезешь, а я ни с кем ссориться не хочу.
Живем мы здесь тихо да смирно, без ссор да без свар — вот бабушка-старушка здесь сидит, хоть бы ее ты посовестился!
Ну зачем ты к нам приехал?
— Я вам говорил зачем.
— А коли затем только, так напрасно трудился.
Уезжай, брат!
Эй, кто там? велите-ка для молодого барина кибитку закладывать.
Да цыпленочка жареного, да икорки, да еще там чего-нибудь… яичек, что ли… в бумажку заверните.
На станции, брат, и закусишь, покуда лошадей подкормят.
С богом!
— Нет! я еще не поеду.
Я еще в церковь пойду, попрошу панихиду по убиенном рабе божием, Владимире, отслужить…
— По самоубийце, то есть…
— Нет, по убиенном.
Отец и сын смотрят друг на друга во все глаза.
Так и кажется, что оба сейчас вскочат.
Но Иудушка делает над собой нечеловеческое усилие и оборачивается со стулом лицом к столу.
— Удивительно, — говорит он надорванным голосом, — у-ди-ви-тель-но!
— Да, по убиенном! — грубо настаивает Петенька.
— Кто же его убил? — любопытствует Иудушка, по-видимому, все-таки надеясь, что сын опомнится.
Но Петенька, нимало не смущаясь, выпаливает как из пушки:
— Вы!!
— Я?!