Порфирий Владимирыч не может прийти в себя от изумления.
Он торопливо поднимается со стула, обращается лицом к образу и начинает молиться.
— Вы! вы! вы! — повторяет Петенька.
— Ну вот! ну, слава богу! вот теперь полегче стало, как помолился! — говорит Иудушка, вновь присаживаясь к столу, — ну, постой! погоди! хоть мне, как отцу, можно было бы и не входить с тобой в объяснения, — ну, да уж пусть будет так!
Стало быть, по-твоему, я убил Володеньку?
— Да, вы!
— А по-моему, это не так.
По-моему, он сам себя застрелил.
Я в то время был здесь, в Головлеве, а он — в Петербурге.
При чем же я тут мог быть? как мог я его за семьсот верст убить?
— Уж будто вы и не понимаете?
— Не понимаю… видит бог, не понимаю!
— А кто Володю без копейки оставил? кто ему жалованье прекратил? кто?
— Те-те-те! так зачем он женился против желания отца?
— Да ведь вы же позволили?
— Кто? я?
Христос с тобой!
Никогда я не позволял!
Ннникогда!
— Ну да, то есть вы и тут по своему обыкновению поступили.
У вас ведь каждое слово десять значений имеет; пойди угадывай!
— Никогда я не позволял!
Он мне в то время написал: хочу, папа, жениться на Лидочке. Понимаешь: «хочу», а не «прошу позволения».
Ну, и я ему ответил: коли хочешь жениться, так женись, я препятствовать не могу.
Только всего и было.
— Только всего и было, — поддразнивает Петенька, — а разве это не позволение?
— То-то, что нет.
Я что сказал? я сказал: не могу препятствовать — только и всего.
А позволяю или не позволяю — это другой вопрос.
Он у меня позволения и не просил, он прямо написал: хочу, папа, жениться на Лидочке — ну, и я насчет позволения умолчал.
Хочешь жениться — ну, и Христос с тобой! женись, мой друг, хоть на Лидочке, хоть на разлидочке — я препятствовать не могу!
— А только без куска хлеба оставить можете.
Так вы бы так и писали: не нравится, дескать, мне твое намерение, а потому, хоть я тебе не препятствую, но все-таки предупреждаю, чтоб ты больше не рассчитывал на денежную помощь от меня.
По крайней мере, тогда было бы ясно.
— Нет, этого я никогда не позволю себе сделать! Чтоб я стал употреблять в дело угрозы совершеннолетнему сыну — никогда!!
У меня такое правило, что я никому не препятствую!
Захотел жениться — женись!
Ну, а насчет последствий — не прогневайся!
Сам должен был предусматривать — на то и ум тебе от бога дан.
А я, брат, в чужие дела не вмешиваюсь.
И не только сам не вмешиваюсь, да не прошу, чтоб и другие в мои дела вмешивались. Да, не прошу, не прошу, не прошу, и даже… запрещаю!
Слышишь ли, дурной, непочтительный сын, — за-пре-щаю!
— Запрещайте, пожалуй! всем ртов не замажете!
— И хоть бы он раскаялся! хоть бы он понял, что отца обидел!
Ну, сделал пошлость — ну, и раскайся!
Попроси прощения! простите, мол, душенька папенька, что вас огорчил!
А то на-тко!
— Да ведь он писал вам; он объяснял, что ему жить нечем, что дольше ему терпеть нет сил…
— С отцом не объясняются-с.
У отца прощения просят — вот и все.