Снег кругом, соседей нет… Полк, кажется, у вас здесь стоит?
— И полк стоит, и соседи есть, да, признаться, меня это не интересует.
А впрочем, ежели…
Порфирий Владимирыч взглянул на нее, но не докончил, а только крякнул.
Может быть, он и с намерением остановился, хотел раззадорить ее женское любопытство; во всяком случае, прежняя, едва заметная улыбка вновь скользнула на ее лице.
Она облокотилась на стол и довольно пристально взглянула на Евпраксеюшку, которая, вся раскрасневшись, перетирала стаканы и тоже исподлобья взглядывала на нее своими большими, мутными глазами.
— Это моя новая экономка… усердная! — молвил Порфирий Владимирыч.
Аннинька чуть заметно кивнула головой и потихоньку замурлыкала: ah! ah! que j'aime… que j'aime… les mili-mili-mili-taires! [4 - ах! ах! как я люблю… как я люблю вое… вое… военных! (фр.)] — причем поясница ее как-то сама собой вздрагивала.
Воцарилось молчание, в продолжение которого Иудушка, смиренно опустив глаза, помаленьку прихлебывал чай из стакана.
— Скука! — опять зевнула Аннинька.
— Скука да скука! заладила одно!
Вот погоди, поживи… Ужо велим саночки заложить — катайся, сколько душе угодно.
— Дядя! отчего вы в гусары не пошли?
— А оттого, мой друг, что всякому человеку свой предел от бога положен.
Одному — в гусарах служить, другому — в чиновниках быть, третьему — торговать, четвертому…
— Ах да! четвертому, пятому, шестому… я и забыла!
И все это бог распределяет… так ведь?
— Что ж, и бог! над этим, мой друг, смеяться нечего.
Ты знаешь ли, что в Писании-то сказано: без воли божьей…
— Это насчет волоса? — знаю и это!
Но вот беда: нынче все шиньоны носят, а это, кажется, не предусмотрено!
Кстати: посмотрите-ка, дядя, какая у меня чудесная коса… Не правда ли, хороша?
Порфирий Владимирыч приблизился (почему-то на цыпочках) и подержал косу в руке.
Евпраксеюшка тоже потянулась вперед, не выпуская из рук блюдечка с чаем, и сквозь стиснутый в зубах сахар процедила:
— Шильон, чай?
— Нет, не шиньон, а собственные мои волосы.
Я когда-нибудь их перед вами распущу, дядя!
— Да, хороша коса, — похвалил Иудушка и как-то погано распустил при этом губы; но потом спохватился, что, по-настоящему, от подобных соблазнов надобно отплевываться, и присовокупил: — ах, егоза! егоза! все у тебя косы да шлейфы на уме, а об настоящем-то, об главном-то и не догадаешься спросить?
— Да, об бабушке… Ведь она умерла?
— Скончалась, мой друг! и как еще скончалась-то!
Мирно, тихо, никто и не слыхал!
Вот уж именно непостыдная кончины живота своего удостоилась.
Обо всех вспомнила, всех благословила, призвала священника, причастилась… И так это вдруг спокойно, так спокойно ей сделалось! Даже сама, голубушка, это высказала: что это, говорит, как мне вдруг хорошо! И представь себе: только что она это высказала — вдруг начала вздыхать!
Вздохнула раз, другой, третий — смотрим, ее уж и нет!
Иудушка встал, поворотился лицом к образу, сложил руки ладонями внутрь и помолился.
Даже слезы у него на глазах выступили: так хорошо он солгал!
Но Аннинька, по-видимому, была не из чувствительных.
Правда, она задумалась на минуту, но совсем по другому поводу.
— А помните, дядя, — сказала она, — как она меня с сестрой, маленьких, кислым молоком кормила?
Не в последнее время… в последнее время она отличная была… а тогда, когда она еще богата была?
— Ну-ну, что старое поминать!
Кислым молоком кормили, а вишь какую, бог с тобой, выпоили!
На могилку-то поедешь, что ли?
— Поедем, пожалуй!
— Только знаешь ли что! ты бы сначала очистилась!
— Как это… очистилась?
— Ну, все-таки… актриса… ты думаешь, бабушке это легко было?
Так прежде, чем на могилку-то ехать, обеденку бы тебе отстоять, очиститься бы!
Вот я завтра пораньше велю отслужить, а потом и с богом!
Как ни нелепо было Иудушкино предложение, но Аннинька все-таки на минуту смешалась.