Уж после суда, когда решение вышло.
Писал, что он три тысячи проиграл, и вы ему не дали.
Ведь вы, дядя, богатый?
— В чужом кармане, мой друг, легко деньги считать.
Иногда нам кажется, что у человека золотые горы, а поглядеть да посмотреть, так у него на маслице да на свечечку — и то не его, а богово!
— Ну, мы, стало быть, богаче вас.
И от себя сложились, и кавалеров наших заставили подписаться — шестьсот рублей собрали и послали ему.
— Какие же это «кавалеры»?
— Ах, дядя! да ведь мы… актрисы! вы сами же сейчас предлагали мне «очиститься»!
— Не люблю я, когда ты так говоришь!
— Что ж делать!
Любите или не любите, а что сделано, того не переделаешь.
Ведь, по-вашему, и тут бог!
— Не кощунствуй, по крайней мере.
Все можешь говорить, а кощунствовать… не позволяю!
Куда же вы деньги послали?
— Не помню.
В городок какой-то… Он сам назначил.
— Не знаю.
Кабы были деньги, я должен бы после смерти их получить!
Не истратил же он всех разом!
Не знаю, ничего я не получил.
Смотрителишки да конвойные, чай, воспользовались!
— Да ведь мы и не требуем — это так, к слову сказалось.
А все-таки, дядя, страшно: как это так — из-за трех тысяч человек пропал!
— То-то, что не из-за трех тысяч.
Это нам так кажется, что из-за трех тысяч — вот мы и твердим: три тысячи! три тысячи!
А бог…
Иудушка совсем уж было расходился, хотел объяснить во всей подробности, как бог… провидение… невидимыми путями… и все такое… Но Аннинька бесцеремонно зевнула и сказала:
— Ах, дядя! скука какая у вас!
На этот раз Порфирий Владимирыч серьезно обиделся и замолчал.
Долго ходили они рядом взад и вперед по столовой; Аннинька зевала, Порфирий Владимирыч в каждом углу крестился.
Наконец доложили, что поданы лошади, и началась обычная комедия родственных проводов.
Головлев надел шубу, вышел на крыльцо, расцеловался с Аннинькой, кричал на людей: ноги-то! ноги-то теплее закутывайте! или: кутейки-то! кутейки-то взяли ли? ах, не забыть бы! — и крестил при этом воздух.
Съездила Аннинька на могилку к бабушке, попросила воплинского батюшку панихидку отслужить, и когда дьячки уныло затянули вечную память, то поплакала.
Картина, среди которой совершалась церемония, была печальная.
Церковь, при которой схоронили Арину Петровну, принадлежала к числу бедных; штукатурка местами обвалилась и обнажила большими заплатами кирпичный остов; колокол звонил слабо и глухо; риза на священнике обветшала.
Глубокий снег покрывал кладбище, так что нужно было разгребать дорогу лопатами, чтоб дойти до могилы; памятника еще не существовало, а стоял простой белый крест, на котором даже надписи никакой не значилось.
Погост стоял уединенно, в стороне от всякого селения; неподалеку от церкви ютились почерневшие избы священника и причетников, а кругом во все стороны стлалась сиротливая снежная равнина, на поверхности которой по местам торчал какой-то хворост.
Крепкий мартовский ветер носился над кладбищем, беспрестанно захлестывая ризу на священнике и относя в сторону пение причетников.
— И кто бы, сударыня, подумал, что под сим скромным крестом, при бедной нашей церкви, нашла себе успокоение богатейшая некогда помещица здешнего уезда! — сказал священник по окончании литии.
При этих словах Аннинька и еще поплакала.
Ей вспомнилось: где стол был яств — там гроб стоит, и слезы так и лились.
Потом она пошла к батюшке в хату, напилась чаю, побеседовала с матушкой, опять вспомнила: и бледна смерть на всех глядит — и опять много и долго плакала.
В Погорелку не было дано знать о приезде барышни, и потому там даже комнат в доме не истопили.
Аннинька, не снимая шубы, прошла по всем комнатам и остановилась на минуту только в спальной бабушки и в образной.
В бабушкиной комнате стояла ее постель, на которой так и лежала неубранная груда замасленных пуховиков и несколько подушек без наволочек.
На письменном столе валялись разбросанные лоскутья бумаги; пол был не метен, и густой слой пыли покрывал все предметы.
Аннинька присела в кресло, в котором сиживала бабушка, и задумалась. Сначала явились воспоминания прошлого, потом на смену им пришли представления настоящего.
Первые проходили в виде обрывков, мимолетно и не задерживаясь; вторые оседали плотно.