Ah! ah! que j'aime, que j'aime!
Que j'aime les mili-mili-mili-taires!
Она чуть не упала.
Бегом добежала до повозки, села и велела как можно скорее ехать в Головлево.
***
Аннинька воротилась к дяде скучная, тихая. Впрочем, это не мешало ей чувствовать себя несколько голодною (дяденька, впопыхах, даже курочки с ней не отпустил), и она была очень рада, что стол для чая был уж накрыт.
Разумеется, Порфирий Владимирыч не замедлил вступить в разговор.
— Ну что, побывала?
— Побывала.
— И на могилке помолилась? панихидку отслужила?
— Да, и панихидку.
— Священник-то, стало быть, дома был?
— Конечно, был; кто же бы панихиду служил!
— Да, да… И дьячки оба были? вечную память пропели?
— Пропели.
— Да. Вечная память! вечная память покойнице!
Печная старушка, родственная была!
Иудушка встал со стула, обратился лицом к образам и помолился.
— Ну, а в Погорелке как застала? благополучно?
— Право, не знаю.
Кажется, все на своем месте стоит.
— То-то «кажется»!
Нам всегда «кажется», а посмотришь да поглядишь — и тут кривенько, и там гниленько… Вот так-то мы и об чужих состояниях понятие себе составляем: «кажется»! все «кажется»!
А впрочем, хорошенькая у вас усадьбица; преудобно вас покойница маменька устроила, немало даже из собственных средств на усадьбу употребила… Ну, да ведь сиротам не грех и помочь!
Слушая эти похвалы, Аннинька не выдержала, чтоб не подразнить сердобольного дяденьку.
— А вы зачем, дядя, из Погорелки двух коров увели? — спросила она.
— Коров? каких это коров?
Это Чернавку да Приведенку, что ли?
Так ведь они, мой друг, маменькины были!
— А вы — ее законный наследник?
Ну что ж! и владейте!
Хотите, я вам еще теленочка велю прислать?
— Вот-вот-вот! ты уж и раскипятилась!
А ты дело говори. Как, по-твоему, чьи коровы были?
— А я почем знаю! в Погорелке стояли!
— А я знаю, у меня доказательства есть, что коровы маменькины.
Собственный ее руки я реестр отыскал, там именно сказано: «мои».
— Ну, оставим.
Не стоит об этом говорить.
— Вот лошадь в Погорелке есть, лысенькая такая — ну, об этой верного сказать не могу.
Кажется, будто бы маменькина лошадь, а впрочем — не знаю!
А чего не знаю, об том и говорить не могу!
— Оставим это, дядя.
— Нет, зачем оставлять!
Я, брат, — прямик, я всякое дело начистоту вести люблю!
Да отчего и не поговорить!
Своего всякому жалко: и мне жалко, и тебе жалко — ну и поговорим!
А коли говорить будем, так скажу тебе прямо: мне чужого не надобно, но и своего я не отдам.
Потому что хоть вы мне и не чужие, а все-таки.
— И образа даже взяли! — опять не воздержалась Аннинька.