— А скажу: нельзя — и посиди!
Не посторонний сказал, дядя сказал — можно и послушаться дядю.
Ах, мой друг, мой друг!
Еще хорошо, что у вас дядя есть — все же и пожалеть об вас, и остановить вас есть кому!
А вот как у других — нет никого!
Ни их пожалеть, ни остановить — одни растут!
Ну, и бывает с ними… всякие случайности в жизни бывают, мой друг!
Аннинька хотела было возразить, однако поняла, что это значило бы только подливать масла в огонь, и смолчала.
Она сидела и безнадежно смотрела на расходившегося Порфирия Владимирыча.
— Вот я давно хотел тебе сказать, — продолжал между тем Иудушка, — не нравится мне, куда как не нравится, что вы по этим… по ярмаркам ездите!
Хоть тебе и нелюбо, что я об гитарах говорил, а все-таки…
— Да ведь мало сказать: не нравится!
Надобно на какой-нибудь выход указать!
— Живи у меня — вот тебе и выход!
— Ну нет… это… ни за что!
— Что так?
— А то, что нечего мне здесь делать.
Что у вас делать!
Утром встать — чай пить идти, за чаем думать: вот завтракать подадут! за завтраком — вот обедать накрывать будут! за обедом — скоро ли опять чай?
А потом ужинать и спать… умрешь у вас!
— И все, мой друг, так делают.
Сперва чай пьют, потом, кто привык завтракать — завтракают, а вот я не привык завтракать — и не завтракаю; потом обедают, потом вечерний чай пьют, а наконец, и спать ложатся.
Что же! кажется, в этом ни смешного, ни предосудительного нет!
Вот, если б я…
— Ничего предосудительного, только не по мне.
— Вот если б я кого-нибудь обидел, или осудил, или дурно об ком-нибудь высказался — ну, тогда точно! можно бы и самого себя за это осудить!
А то чай пить, завтракать, обедать… Христос с тобой! да и ты, как ни прытка, а без пищи не проживешь!
— Ну да, все это хорошо, да только не по мне!
— А ты не все на свой аршин меряй — и об старших подумай!
«По мне» да «не по мне» — разве можно так говорить!
А ты говори: «по-божьему» или не «по-божьему» — вот это будет дельно, вот это будет так!
Коли ежели у нас в Головлеве не по-божьему, ежели мы против бога поступаем, грешим, или ропщем, или завидуем, или другие дурные дела делаем — ну, тогда мы действительно виноваты и заслуживаем, чтоб нас осуждали.
Только и тут еще надобно доказать, что мы точно не по-божьему поступаем.
А то на-тко! «не по мне!»
Да скажу теперича хоть про себя — мало ли что не по мне!
Не по мне вот, что ты так со мной разговариваешь да родственную мою хлеб-соль хаешь — однако я сижу, молчу!
Дай, думаю, я ей тихим манером почувствовать дам — может быть, она и сама собой образумится!
Может быть, покуда я шуточкой да усмешечкой на твои выходки отвечаю, ан ангел-то твой хранитель и наставит тебя на путь истинный!
Ведь мне не за себя, а за тебя обидно!
А-а-ах, мой друг, как это нехорошо!
И хоть бы я что-нибудь тебе дурное сказал, или дурно против тебя поступил, или обиду бы какую-нибудь ты от меня видела — ну, тогда бог бы с тобой!
Хоть и велит бог от старшего даже поучение принять — ну, да уж если я тебя обидел, бог с тобой! сердись на меня!
А то сижу я смирнехонько да тихохонько, сижу, ничего не говорю, только думаю, как бы получше да поудобнее, чтобы всем на радость да на утешение — а ты! фу-ты, ну-ты! — вот ты на мои ласки какой ответ даешь!
А ты не сразу все выговаривай, друг мой, а сначала подумай, да богу помолись, да попроси его вразумить себя!
И вот коли ежели…
Порфирий Владимирыч разглагольствовал долго, не переставая.
Слова бесконечно тянулись одно за другим, как густая слюна.
Аннинька с безотчетным страхом глядела на него и думала: как это он не захлебнется?
Однако так-таки и не сказал дяденька, что ей предстоит делать по случаю смерти Арины Петровны.
И за обедом пробовала она ставить этот вопрос, и за вечерним чаем, но всякий раз Иудушка начинал тянуть какую-то постороннюю канитель, так что Аннинька не рада была, что и возбудила разговор, и об одном только думала: когда же все это кончится?