После обеда, когда Порфирий Владимирыч отправился спать, Аннинька осталась один на один с Евпраксеюшкой, и ей вдруг припала охота вступить в разговор с дяденькиной экономкой.
Ей захотелось узнать, почему Евпраксеюшке не страшно в Головлеве и что дает ей силу выдерживать потоки пустопорожних слов, которые с утра до вечера извергали дяденькины уста.
— Скучно вам, Евпраксеюшка, в Головлеве?
— Чего нам скучать? мы не господа!
— Все же… всегда вы одни… ни развлечений, ни удовольствий у вас — ничего!
— Каких нам удовольствий надо!
Скучно — так в окошко погляжу.
Я и у папеньки, у Николы в Капельках жила, немного веселости-то видела!
— Все-таки дома, я полагаю, вам было лучше.
Товарки были, друг к другу в гости ходили, играли…
— Что уж!
— А с дядей… Говорит он все что-то скучное и долго как-то.
Всегда он так?
— Всегда, цельный день так говорят.
— И вам не скучно?
— Мне что!
Я ведь не слушаю!
— Нельзя же совсем не слушать.
Он может заметить это, обидеться.
— А почем он знает!
Я ведь смотрю на него.
Он говорит, а я смотрю да этим временем про свое думаю.
— Об чем же вы думаете?
— Обо всем думаю.
Огурцы солить надо — об огурцах думаю, в город за чем посылать надо — об этом думаю.
Что по домашности требуется — обо всем думаю.
— Стало быть, вы хоть и вместе живете, а на самом-то деле все-таки одни?
— Да почесть что одна.
Иногда разве вечером вздумает в дураки играть — ну, играем.
Да и тут: середь самой игры остановятся, сложат карты и начнут говорить.
А я смотрю.
При покойнице, при Арине Петровне, веселее было.
При ней он лишнее-то говорить побаивался; нет-нет да и остановит старуха.
А нынче ни на что не похоже, какую волю над собой взял!
— Вот видите ли! ведь это, Евпраксеюшка, страшно!
Страшно, когда человек говорит и не знаешь, зачем он говорит, что говорит и кончит ли когда-нибудь.
Ведь страшно? неловко, ведь?
Евпраксеюшка взглянула на нее, словно ее впервые озарила какая-то удивительная мысль.
— Не вы одни, — сказала она, — многие у нас их за это не любят.
— Вот как!
— Да.
Хоть бы лакеи — ни один долго ужиться у нас не может; почесть каждый месяц меняем.
Приказчики тоже.
И все из-за этого.
— Надоедает?
— Тиранит.
Пьяницы — те живут, потому что пьяница не слышит.
Ему хоть в трубу труби — у него все равно голова как горшком прикрыта.
Так опять беда: они пьяниц не любят.
— Ах, Евпраксеюшка, Евпраксеюшка! а он еще меня в Головлеве жить уговаривает!